— Ты что, разговаривать не хочешь? — удивилась Вера, когда он вернулся в комнату. — Сам во всем виноват, а на меня еще злишься.
— Ни в чем я не виноват… И разговаривать мне с тобой не о чем, — не глядя на Веру, ответил Портнягин.
Он бросил грязное, мятое полотенце на спинку стула, опустил засученные рукава рубашки, сел за стол и, придвинув к себе горчицу, тарелку с нарезанной колбасой, стал есть.
— Как не виноват? — с укором произнесла она. — Выругал меня ни за что, ни про что… Подшипник утащил.
— Подшипник уже на месте стоит, не волнуйся, — самодовольно ответил Портнягин. — И будет служить верой и правдой лучшему комбайнеру Караганского совхоза.
— Предположим, не ты самый лучший, а Цыганков.
— Случайно. Если бы я не простоял в прошлому году из-за вариатора… Теперь умнее буду. Кровь из носу, а укомплектуюсь. И посмотрим кто будет лучшим: я или обожаемый тобой Цыганков.
Вера глядела на него и не узнавала — тот ли это Николай, которого она так любила. И сейчас любит, несмотря на его глупые, хвастливые слова. Запах полыни, пришедший с Николаем, все еще висел в комнате, щекотал горло, душил Веру.
— Послушай, — спросила она в смятении, — откуда это у тебя?
— Что, например?
— Да вот это желание любыми путями укомплектоваться.
— Не понимаешь? — поднял глаза Портнягин. — Хочу работать не хуже других, зарабатывать больше… Еще в школе учили, что материальная заинтересованность — движущая сила нашего общества. Забыла?
— А другие как? Так же должны укомплектовываться, как и ты?
— Другие? Они интересуют меня тогда, когда на работе обходят.
— А совесть? Где у тебя совесть? — удивлялась Вера, поражаясь его ответам.
— В моей выработке! Если я вкалываю от зари до зари, даю двойную норму — это не совесть?
— Значит, совесть и рубль одно и то же?
— Не передергивай. В политграмоте немножко разбираемся.
— Видимо, плохо разбираешься, если ведешь себя так, будто один на свете, живешь на необитаемом острове. И это: мне, для меня, укомплектуюсь, кровь из носу, — откуда это все у тебя? Не от Сашки Шамина?
— Уроки жизни, гражданка.
Веру передернуло от его самоуверенного тона.
— Мне страшно слушать тебя, Николай! Это не уроки жизни, это честолюбие из тебя прет, как… как солидол из дырявой бочки.
Портнягин перестал есть, тяжело уставился на Веру.
— А ты кто такая, чтобы учить меня?
— Жена.
— Была у меня жена, да вся вышла.
— Кто же я тебе тогда? — изумилась Вера.
— Не знаю. Не имею понятия.
Вера нахмурилась. Это уже вовсе что-то новое, незнакомое ей в поведении Николая. Не такого разговора она хотела, когда ждала его с работы.
— Вот что, Николай. — Она едва сдерживала себя от желания закричать, может, разрыдаться, — так все это было дико — и разговор, и рисовка Николая. — Пошутил, и хватит. Не знаю, кто я тебе, но ты мне муж, и я советую завтра же вернуть на склад подшипник или принести накладную от Гаврилы Зотеевича. Если ты этого не сделаешь…
— Ты пойдешь жаловаться Попову? — усмехнулся Портнягин.
— Если ты этого не сделаешь, я пойду не к Попову, а в дирекцию совхоза, и расскажу там о твоем поступке… Мне это будет тяжело и стыдно, но я это сделаю!
С Портнягина слетело показное спокойствие, он с удивлением уставился на Веру. Вера сидела прямая, строгая, сведя брови над переносицей.
«Вот ты как со мной! — обозлился он. — Отказалась помочь, да еще нотации читаешь!»
Он пришел домой с надеждой, что Вера примирится с его поступком, поймет желание мужа работать на уборке лучше, чем он работал в прошлом году. Все же ему было жаль Веру, что-то похожее на угрызение совести мучило его, он знал ее характер, знал, что она будет переживать эту стычку, расстраиваться. Следовало, придя домой, встретить Веру улыбкой, веселой шуткой, может, поцелуем. И тогда все бы обошлось. Но как он к этому ни готовился, как ни настраивал себя, увидев Веру, не мог с собой поладить, что-то мешало заговорить с ней по-хорошему, внутри сидела, как кость, гордость, желание взять верх над женой, оправдать свой поступок. И пока говорил с Верой, перевивая это не ко времени пришедшее самолюбие, все ждал, что Вера сама догадается пойти на примирение, даст понять ему это. Но когда она стала поучать его, да еще угрожать дирекцией, злость на жену вновь поднялась в нем.
Оттолкнув от себя тарелку, он обтер губы и встал.
— Ну что же, — сказал он, стараясь казаться равнодушным. — Постараюсь облегчить твое положение. Мы сегодня же разойдемся, и ты с легким сердцем можешь ходить жаловаться на чужого тебе Николая Портнягина.
Он открыл шифоньер, достал чемодан и стал складывать в него белье, рубашки, костюм.
Вера окаменела: происходит что-то совсем невероятное! Ей надо бы броситься к нему, вырвать чемодан, не пускать никуда. Кажется, и Николай ждал этого, собирал свои вещи не спеша, а она сидела, как истукан, не понимала, что с ней творится. «Уходит… уходит», — стучало в висках. Совершалось страшное, чему нет ни названия, ни оправдания, а она молчала, уткнув глаза в пол.
Когда Николай стукнул дверью, она испуганно посмотрела на скобу, за которую он только что держался рукой, и уронила голову на подоконник.