12 декабря
Люди спрашивают себя, чтó их загнало в ту или иную беду. Правильный ответ: да просто…
В дантовской «Божественной комедии» Адам рассказывает, что грехопадением было не собственно вкушение от запретного плода, а нарушение установленной границы. Возможно, здесь кроется объяснение того, в чем собственно состояла вина Орфея, когда он обернулся. Просто так получилось. Жизнь.
Адам, отведав плода, узнал, что он смертен.
Орфей, обернувшись, узнал, что Эвридика мертва. Было ли его ошибкой само это знание?
27 декабря
Пятый день в Эденкобене.
Через вайфай – в Ничто.
Сегодня иней – такой же, как тот, который однажды мы видели здесь вместе: можно понять, какие окна осенью не помыли, обледенелые разводы пыли блестят на солнце. Паутинные звезды на елях как рождественские украшения.
30 декабря
Почему я пишу это по-немецки. Мышление на языке, которого ты, будучи ребенком, не знал, в определенном смысле происходит в потусторонности; или, скорее, – между здесь и там.
Писать и думать на совершенно незнакомом языке – такая же абстракция, как смерть или время, предшествовавшее твоему рождению.
Общее для Олега и меня пространство остается русским. Я говорю изнутри этого пространства наружу. При пересечении границы язык становится другим.
2 января 2019-го (собственно, 2018-го: я не могу покинуть этот год, да и не хочу. Это последний год нашего пребывания вместе).
6 января 2019(18) – го
Вчера исполнилось ровно полгода. Олег, понимавший язык чисел и дат, вчера (если бы 5 июля умерла я, а не он) написал бы что-нибудь по этому поводу (если бы он вообще вел подобные записи, в чем можно усомниться). Мне даты всегда были безразличны. А теперь?
15 января (2019-го, ничего не поделаешь, 2019-й все-таки наступил. Я смотрю на измеримое время, я говорю: 2018-й, 2019-й. Я не знаю, чтó это значит. Мой последний день – 5 июля 2018-го).
Иерусалим (7–13-го)
Храмовая гора.
Стена Плача.
Через вайфай – в Ничто.
Во время обратного перелета, очень пожилой немецкий господин: «Позвольте спросить, что побудило вас читать Новалиса, – с удивленным нажимом на
16 января
18 января
Я была так тесно связана с Олегом, что мéста для других дружб не оставалось (только Лена Шварц была для нас тем, кого можно назвать другом, и еще Вадим Струков, танцор, лучший Дроссельмейер из «Щелкунчика» Чайковского, какого можно себе представить; оба уже мертвы).
23 января
Иногда воспоминания, как короткая секвенция, неотличимы от реальности.
Иван Бунин как-то сказал, что легче умереть за женщину, чем жить с ней. Типичное мужское высказывание, не лишенное язвительности. Применительно к трауру можно было бы сказать: легче умереть вслед за каким-то человеком, чем проживать, продумывать траур по нему.
Я питаю иллюзию, что сумею разложить боль на составляющие и исследовать ее структуру. Но боль – нечто тяжелое, инертное и гомогенное.
24 января
Траур – сфокусированность на шоке, который длится. Как если было бы возможно разложить на составляющие сам шок и исследовать его. Единственное познание, выводимое из этого, – что такая сфокусированность ни к чему не ведет. И все-таки это тоже особого рода познание.
25 января
Возможно, наши мертвые тоскуют по нам точно так же, как мы тоскуем по ним.
27 января
Я тоскую по Олегу как по живому человеку. Как мы тоскуем по кому-то, кто для нас (как) живой? Требовательно. Даже – бросая вызов. Вызов – кому? Не умершим, ведь абсолютная пассивность умерших защищает их от наших глупых выходок. Кому/чему же бросается вызов? Пустоте. «Без Олега я пустее, чем ты», – могла бы я ей сказать. Свойственно ли пустоте чувство юмора…
28 января
Распространенное представление, что мертвые видят и слышат нас.