Хотя он обличает XIX век и позитивизм, а себя понимает как христианского мыслителя, он остается сыном своего времени и хочет поставить прогресс на службу собственному делу. Он объявляет войну трансцендентному: «Признавая имманентное воскрешение, мы полагаем предел пытливости человеческой, направленной к трансцендентному, к мысли без дела». Воскрешение имеет для него смысл, только если будет происходить в посюсторонности. Возможный способ: восстановление людей из их смертных останков. Грезилось ли ему клонирование? Мне вспомнился В., который пребывал в трауре по своей жене Н. Однажды он сказал, как если бы говорил просто из абстрактного интереса, в ходе обычной беседы за ужином: «Предположим, какой-то мужчина заказал бы клон своей умершей жены. Что это ему даст? Ей еще только предстоит родиться, потом вырасти, а он к тому времени уже будет очень старым» (в этот момент В. было шестьдесят пять лет).
Федоров пишет в одной заметке о Льве Толстом: «Конечно, требовать от Толстого, который в чудо не верит, а логики не признает, требовать, чтобы он говорил подумавши, чтобы в его словах был смысл, нельзя. Поэтому, когда он говорит, что смерть – недурная вещь, то, если он, избалованный всеобщим поклонением, не вменяет в обязанность принимать его слова на веру, как бы они ни были нелепы, не должны ли мы спросить о значении этого изречения? <…> Спрашивать Толстого, чью смерть он считает недурною, свою или других людей, близких или неблизких, – совершенно лишнее: Толстой знает только лишь себя».
С этим «Толстой знает только лишь себя» он и прав, и не прав. Толстой вел титаническую борьбу против автофиксации на себе: «Сумасшествие – это эгоизм, или наоборот: эгоизм, т. е. жизнь для себя, для одной своей личности, есть сумасшествие» – одна из записей в дневнике Толстого. Фиксация на себе, собственно, необходима для каждого художника; в идеальном случае (а Толстой и
В своей критике потребительского общества, как и в прославлении простой сельской жизни, эти двое до неразличимости похожи друг на друга. Вероятно, именно поэтому Федоров не может понять, что в главном вопросе – о воскрешении всех умерших – Толстой не готов стать его соратником. Толстой был для Федорова слишком разумным, а разум – естественный враг утопического мышления. Чтобы продолжать жить, Толстой, который был одержим мыслью о смерти, одомашнил для себя смерть, тогда как Федоров отказывается признавать наличие в смерти какого бы то ни было смысла.
А это – признать наличие в смерти какого-то смысла – собственно, и есть философия, которая должна учить умирать. Элиас Канетти о философии, которая «учит умирать»: «Только подумать, что кто-то еще должен выступать в поддержку смерти, как если бы она и без того не имела подавляющего преимущества в силе! „Глубочайшие“ умы обращаются со смертью как с карточным фокусом».
С подобного рода возмущением Федоров говорит о Толстом. Его вопрос к Толстому – «чью смерть он считает недурною, свою или других людей» – это решающий вопрос. Левинас говорит о преимущественном внимании к собственной смерти у Хайдеггера, который для него был по меньшей мере так же важен, как для Федорова Толстой: «Для Хайдеггера смерть означает: моя смерть, в смысле моего уничтожения». В ходе одной беседы Левинаса спросили, какая связь прослеживается между философией Хайдеггера и его политической близостью к национал-социализму. Ответ: «Отсутствие заботы о Другом». По Левинасу, время содержит в себе не «бытие к смерти», а заботу в связи со смертью Другого: «Может ли время быть понято как отношение к Другому, вместо того чтобы усматривать в нем лишь отношение к Концу?»
Если бы видéние Федорова тем или иным образом осуществилось, воскресшие стали бы отчаянно искать тех, кого они любили при жизни. При том их несметном количестве, которое легко себе представить, шанс, что это им удастся, был бы еще меньше, чем у описанных Платоном шаровидных людей, разделенных богами на две половины, – шанс отыскать свою вторую половину.