Разговор о трауре полностью

Эмманюэль Левинас: «Смерть Другого, его умирание, затрагивает меня в самой идентичности моего наделенного ответственностью „я“».

С изменением перспективы от моей смерти к смерти Другого вся история философии может быть рассказана еще раз и иначе. В ней имеются линии, постепенно становящиеся все более зримыми, которые ведут к иной точке схода, нежели «гусарское» презрение к смерти у стоиков: к отказу принять смерть (Другого). Эмманюэль Левинас и Николай Федоров – два очень разных мыслителя. И все же они встречаются именно в этой точке, в которой стою я и ищу союзников.

Эмманюэль Левинас (1905–1995) родился в Ковно, в России (сегодня это Каунас, Литва). Вторая мировая война настигла его во Франции (а прежде он учился во Фрайбурге). Его родители, оба его брата и семья его жены – все евреи – были убиты. Он никогда больше не ступил на немецкую землю. Его написанные по-французски книги полнятся понятиями, оставленными на немецком. Со своей женой, дóма, он говорил по-русски. Посвящение в одной из его важнейших работ «По-другому чем быть, или по ту сторону сущности»: «В память самых близких мне из числа тех шести миллионов, что были убиты нацистами, помимо миллионов и миллионов людей всех вероисповеданий и всех наций, ставших жертвами той же ненависти к другому человеку, того же антисемитизма».

Для меня этическое мышление Левинаса определенно связано с этим контекстом.

И не одного только Левинаса.

«Раньше народ приходил на могилу своего поэта, а теперь поэты приходят на могилу своего народа», – сказал Ицик Мангер. Поразительно, как много еврейских интеллектуалов после Второй мировой войны покончили жизнь самоубийством (Пауль Целан, Жан Амери, Йозеф Вульф, Примо Леви, Петер Сонди), даже если в каждом конкретном случае предпринимаются попытки найти для этого другие причины. Я думаю, что их интеллектуальный потенциал был в большей мере инвестирован в осмысление чувства вины, нежели в ресентимент. Такая трактовка кажется осмысленной, поскольку чувство вины – составная часть траура. Понятно поэтому, что чувство вины у чудом выживших выражено сильнее, чем у преступников. Близкие умершего – по-немецки Die Hinterbliebenen, «оставшиеся позади» (чтó за слово: мы все еще остаемся позади, но мы вас догоним, не беспокойтесь), – живут со своей виной, которой с юридической точки зрения не существует. Преступники же ищут возможности спихнуть свою ответственность на других. Преступники озабочены юридической виной, жертвы – экзистенциальной. Если бы преступники чувствовали такую же безусловную вину по отношению к своим жертвам, как близкие умерших по отношению к своим умершим, то антисемитизм в Германии больше не был бы возможен, да и австрийка Лиза Экхарт не выступала бы на подмостках в клоунском обличье, напоминающем женскую (но светловолосую) ипостась Геббельса из фильма «Кабаре», и не выдавала бы ничтоже сумняшеся свои антисемитские шутки.

Николай Федоров был бунтарем против смерти. И против времени – поскольку он собирался бороться не только с будущей смертью, но также, причем в первую очередь, со смертью всех тех, что умерли в прошлом.

Николай Федоров (1829–1903) был в конце XX века объявлен основоположником так называемого «русского космизма», к которому задним числом стали причислять очень разных деятелей культуры и науки. Он был московским библиотекарем, питался чаем и сухарями, не хотел иметь никакого имущества и из своего жалованья выплачивал «стипендии» нуждающимся. Современники называли его «московским Сократом», им восхищались Достоевский и Толстой. Хотя инспирированные им направления мышления и искусства связывают с грезами о покорении космоса, для него самого речь шла, собственно, не о космических полетах, а о ментальной, и прежде всего этической, эволюции человечества.

Единственная достойная человечества задача, по Федорову, – это воскрешение всех умерших.

Он назвал свой труд «Записка от неученых к ученым…», имея в виду, что речь в нем идет о самых насущных для человечества вопросах, которые, однако, наука предпочитает оставлять вне поля своего внимания.