Однако в «Божественной комедии» тени ада хотят получить от странника-среди-миров Данте сведения о другой стороне: они знают будущее, но не знают настоящего. Те, что обитают в чистилище, знают, по крайней мере, о молитвах, возносимых ради их душ живыми. Обитатели рая – всезнающие. Мы думаем, что наши умершие пребывают в раю.
Каким же самоочевидным кажется то, что они узнают обо всем вместе с нами. Если они там становятся умнее, чем мы здесь, то наши заботы для них – детский лепет и едва ли понятны. Если же они там точно так же глупы, как мы здесь, то каждый остается при своих дурачествах, своей вине, своем тосковании, своих страхах и при всем том, из-за чего люди отделены друг от друга. Может быть, они нас не слышат, но надеются, что мы слышим их.
Принято считать, что современное общество экономического роста и потребления хочет изгнать траур. Однако почти все, что мы знаем об обращении со смертью и трауром в прошлом, тоже свидетельствует об их блокировании и вытеснении.
Я говорю на одном дыхании: «смерть и траур». Но, может, люди сегодня и в самом деле страшатся траура больше, чем прежде, может, смерть и траур следовало бы воспринимать более обособленно?
В XVI веке Монтень насмешничает над людьми, которые вытесняют смерть, траур же окружают почитанием: «Люди снуют взад и вперед, топчутся на одном месте, пляшут, а смерти нет и в помине. <…> Но если она нагрянет – к ним ли самим или к их женам, детям, друзьям, захватив их врасплох, беззащитными, – какие мучения, какие вопли, какая ярость и какое отчаянье сразу овладевают ими!» («О том, что философствовать – это значит учиться умирать»).
Траур же, напротив, приветствуется, что тоже не встречает понимания у Монтеня: «В его одеяние обряжают мудрость, добродетель, совесть – чудовищный и нелепый наряд!» («О скорби»).
Как почти все тогда, Монтень рано пережил много потерь, из его шести дочерей только одна достигла взрослого возраста, и он знал, о чем говорит, когда сказал, что относится к числу тех, кто более других неуязвим для траура.
Но Монтень не боится противоречий и истолковывает свой траур по Этьену де Ла Боэси как высокоценное и смыслополагающее чувство, а «Опыты» – как длящуюся траурную церемонию.
Его идеал – при любых душевных порывах оставаться сдержанным – здесь утрачивает всякую значимость: «…когда я сравниваю всю последующую часть моей жизни, которую я, благодарение Богу, прожил тихо, благополучно, и – если не говорить о потере такого друга – без больших печалей, в нерушимой ясности духа, довольствуясь тем, что мне было отпущено, не гоняясь за бóльшим, – так вот, говорю я, когда я сравниваю всю остальную часть моей жизни с теми четырьмя годами, которые мне было дано провести в отрадной для меня близости и сладостном общении с этим человеком, – мне хочется сказать, что все это время – дым, темная и унылая ночь» («О дружбе»).
Удивительно, что это говорит Монтень, который в остальном сохраняет сократическое презрение к смерти: «…презрение к смерти; оно придает нашей жизни спокойствие и безмятежность… <…> Вот почему все философские учения встречаются и сходятся в этой точке» («О том, что философствовать – это значит учиться умирать»). Они и
Конечно, стоики имели в виду также и смерть Другого («Я знал, что мой сын смертен», – сказал будто бы кто-то из них в ответ на сообщение о смерти его сына.) Но в какой-то момент, медленно, начался некий поворот, некий бунт – отказ принять смерть Другого. Может быть, Монтень в своей противоречивости даже сделал первый шаг в этом направлении: от пренебрежения к собственной смерти – к обрушению всей житейской мудрости перед смертью Другого.
Эпикур: смерть нас не касается, ибо существуем либо мы, либо она, и, значит, человек и его смерть никогда не встречаются. Элегантный парафраз Витгенштейна: «Смерть никакое не событие жизни. Смерть не переживается». Это верно только по отношению к собственной смерти. Смерть Другого очень даже нас касается. Она именно что
Елена Шварц пишет, что после смерти матери должна была вновь и вновь перечитывать «Гамлета», как больное животное ест определенную травку, и далеко не сразу поняла почему: «Гамлет» – это трагедия сиротства – не один только Гамлет потерял отца, но и Офелия, и Лаэрт, и Фортинбрас. Так же и я после смерти Олега выбираю для себя, чтó читать, – почти неосознанно, но очень определенно. Меня интересуют следы бунта против приятия смерти (Другого).