– Нет! – признался Сэм. – Без ниток не могу. Я даже с нитками не могу.
– Не по делу болтаешь, – рассердился скворец. – Ткачу нужны разноцветные нитки, а писателю – слова.
– И где мои слова? – поинтересовался Стормфилд, выразительно жестикулируя.
– Слова для писателей накопляются, – заявил скворец. – Если хочешь знать где, то в цветочных горшках. Но не в этом дело. Слова, произнесенные кем-то, стекаются и накапливаются в цветочных горшках, ящиках для рассады и даже просто в земле. Когда их собирается достаточно, какой-нибудь писатель может использовать запас. Если на твоем языке в последнее время говорили мало, или долдонили одно и то же, или если писателей, конкурирующих за словесные залежи, много, все испытывают трудности. Парламентская болтовня небесполезна. Главное, чтобы говорили разнообразно и использовали редкие слова, а то тексты будут убогие и унылые. Или вообще никаких. И заметь, если слова плохие, некоторые растения чахнут.
Иди спать. Сегодня футбол – сто тысяч человек за полтора часа чего-нибудь да наговорят. Попробуй завтра. И купи себе парочку пальм в кадках. На всякий случай.
Осторожно перебирая лапками, скворец повернулся к писателю хвостом и, не простившись, улетел.
Сэм кивнул, нацелился в дверь, сумел проникнуть в комнату, но до кровати не добрался, а улегся на коврике, сумев-таки, исхитрившись, стянуть себе на пол подушку. Проснулся он очень поздно, выпил две кружки воды, полил горшочки с геранью и сел к письменному столу. Пальцы дрожали так сильно, что в клавиатуру он не попадал, но карандаш оказался под рукой, и на обороте счета за электричество он нацарапал неразборчивым врачебным почерком милую короткую сказку о говорящей птичке. После чего выпил три чашки кофе, принял душ, собрал чемодан и вернулся домой.
В кухне витал запах рагу, сын еще не вернулся из школы, жена встретила Сэма ласково.
– Ну что? – спросила она. – Повесть?
– Нет, – смутился Сэм, – только маленькая сказочка.
– Не важно, – сказала жена, – поставь чемодан в спальню, я потом разберу. Сейчас малыш вернется из школы, будем обедать.
Нана поступила в университет на механико-математический факультет в год окончания Великой войны. Она была способной и старательной девочкой, так что училась очень хорошо. Папа Наны сам был учителем математики и не возражал, чтобы и дочка выбрала учительскую карьеру. Но Нана хотела большего. Ей нравилась ткань науки, ее фактура, ее язык. Нравилось, что все это принадлежит только избранным. Человек со стороны не имеет голоса в их делах. Если доказательство правильное, никто на свете – ни ректор университета, ни председатель Совнаркома, ни папа римский – не в силах что-нибудь изменить. Доказанное пребудет вовеки.
На ее курсе из сорока двух студентов было только шесть девочек, однако за Наной никто никогда не ухаживал. Она не была хорошенькой, одевалась плохо – времена были послевоенные, скудные. Другим девочкам мамы перешивали свои и бабушкины старые платья, так что они иногда появлялись в обновках, а у Наны мама умерла. Но если говорить правду, главное было в характере. Она редко смеялась – плохо понимала, в чем смысл шуток и зачем они вообще нужны. Ей хотелось бы нравиться однокурсникам, но сами они казались ей совершенно недостойными внимания. Ну, может, двое-трое отличников. Но эти ребята редко брились, ходили в нечищеных ботинках, от них пахло по́том, и, кроме обсуждения учебного материала, говорить с ними было не о чем. На семинарах они иногда казались интересными и даже блестящими, но после, в коридоре, она не могла присоединиться к общему разговору или спору, стояла с остальными девочками или сидела на подоконнике с учебником на коленях. На самом деле на этих семинарах она только и жила по-настоящему. Самым интересным был семинар заведующего кафедрой высшей алгебры академика Наморадзе. Она была влюблена в него и искренне изумлялась тому, что остальные девушки не питали к нему никаких особых чувств. Николай Иванович был не только уникально талантливым математиком, но и изумительно хорош собой. Седеющие волосы, черные усы, очки с толстыми линзами – все в нем было необыкновенно. А лекции его и замечания на семинарах были просто изумительные. Под действием его негромких слов и неспешного постукивания мелом по доске туманная невнятица обращалась в стройную конструкцию, прозрачную и прочную, как Эйфелева башня. Можно было задавать любые вопросы. Он отвечал просто, с готовностью и не раздражаясь. Иногда Нана изумлялась терпению, с которым он втолковывал туповатому фронтовику простые вещи, даже не намекая, что тот и сам бы все понял, если бы внимательно слушал предыдущие лекции и почитал учебник.
