Гарриет пролистала эту историю до трагического конца. Пропустив подавление «Железной гвардии», поддельные письма и балаганный суд, на котором Кодряну обвинили в государственной измене и приговорили к заключению, она добралась до холодной ноябрьской ночи, когда Кодряну и тринадцать его товарищей связали и бросили в грузовик, после чего отвезли в лес у Плоешти, где по одному задушили кожаным ремешком. В порту Жилавы тела облили кислотой, а обожженные останки закопали и залили цементом.
Однако всё это было впустую. Кодряну бессмертен. По сей день его дух путешествует по земле, собирая сторонников, вдохновляя, увещевая, возглавляя и так далее.
Гарриет прочла достаточно. Ее воображение захватила романтичная история юного лидера, умерщвленного завистливым королем, и она вспомнила людей, которые вручили ей этот памфлет, – смуглых, с непокрытыми головами, в фуфайках или дешевых рубашках без воротников. Они напоминали ремесленников и явно недалеко ушли от крестьян. Видя, как гвардисты шагают по улицам, Гай сказал:
– Как быстро они собирают себе подобных: отчаявшихся, ущербных, павших.
И всё же, думала Гарриет, они были единственными, кто в этом проклятом городе стремился к чему-то, кроме денег, еды и секса. Почему бы павшим не обрести идеалы, отчаявшимся – надежду, а ущербным – силу?
Кроме того, ее тронуло стремление к мистике у этого падкого на удовольствия народа. Было легко представить, почему визионер вроде Кодряну вдохновил полуголодных суеверных крестьян. Но, казалось бы, горожанам король с его любовницами, махинациями и алчностью должен быть куда ближе? Или же все люди пребывали не в ладах с собой? Однако именно здесь, в Бухаресте, во время похорон убитых в Испании гвардистов люди так горячо приветствовали Кодряну, что король твердо решил уничтожить своего соперника и извести под корень всю «Гвардию».
Когда Гай вернулся, Гарриет не терпелось обсудить с ним Кодряну, но ее муж не выказал никакого интереса к этой теме. Он уже слышал все эти истории.
– Признай же, – сказала она, – что идеи «Железной гвардии» не так уж отличаются от твоих собственных.
Гай пристально взглянул на нее и жестом показал, что именно в подобных нелепых высказываниях и кроется корень всех мировых зол.
– Кодряну был убийцей, – сказал он, – юдофобом и головорезом. Его окружали ничтожества, которые хотели только одного – власти любой ценой.
– Но если бы они получили эту власть и изменили бы всю страну…
– Думаешь, смогли бы? Невежественное правительство Кароля показалось бы безобидным по сравнению с шайкой кодряновских бандитов.
– Можно было бы дать им шанс.
– До войны было полно романтиков вроде тебя. Они не понимали того, что, очаровываясь романтическими аспектами фашизма, они продают свои души…
Эти слова вырвались у него ненамеренно, и он умолк. Гарриет, чувствуя себя дурочкой, заявила:
– Фашисты заставляют продать душу, а коммунисты – отрицать само ее существование.
Гай фыркнул и взял газету. Она знала, что он не признает религию и видит в ней исключительно часть заговора, направленного на то, чтобы власть оставалась у богатых, а бедные не бунтовали. Он не был готов обсуждать то, что не вело к улучшению жизни человечества. Теории Гарриет, разумеется, были слишком поверхностны, чтобы их обсуждать.
Теперь же он спрятался от ее глупостей за газетой.
– Кларенс говорит, что ты просто бунтующий сын бунтовщика, – сказала она, чтобы поддразнить его.
– Кларенс – дурак, – сказал Гай, но газету опустил. – Можно сказать, что я выступил против отца. Бедный старик был своего рода романтиком. Он воображал, что богачи хранят культуру. Говорил: в этом весь смысл их существования, если они не будут беречь искусство, что с ними будет? Когда я стал знакомиться с богатыми людьми, то был потрясен их невежеством и вульгарностью.
– И где ты с ними знакомился?
– В университете. Это были дети местных фабрикантов. Не аристократы, конечно, но из богатых семей, и богатых не в первом поколении. Такие владельцы усадеб в Центральной Англии. Вечно судачили о выскочках, но даже самые умные из них предпочитали всё модное всему хорошему.
Она рассмеялась.
– Они ничем не отличались от всех остальных. Много ли людей оценят высокое, когда встретятся с ним? Они готовы будут терпеть его, если им достаточно много раз повторят, что так надо.
Он согласился и хотел уже вернуться к чтению, но Гарриет спросила:
– Ты хорошо был с ними знаком? Бывал у них дома?
– Да. Наверное, я в некотором роде подпал под их обаяние. Поначалу они не хотели верить, что я правда принадлежу к пролетариату. Слишком большой, слишком неряшливый. Они воображали сухонького, подавленного человечка в темном костюме. Когда они поняли, что я тот, за кого себя выдаю, то назначили меня своим любимым представителем рабочего класса.
– И ты был не против? Тебе они нравились? Как Дракеры?
Он вынужден был согласиться. Его привлекали люди, которым он нравился. Они становились – и оставались – его друзьями.
