– Но, – сказал он, – я знаю, что развитие человечества зависит от тех немногих, в ком сильны интеллект и мораль, – людей вроде моего отца, например, у которых редко бывают деньги или власть и которые не осознают собственной значимости.
На этом Гай вернулся к своим студентам, а Гарриет, когда жара начала спадать, отправилась на крышу, чтобы поговорить с Сашей.
Гай как-то сказал: несмотря на то что ей почти двадцать три, она сохранила душу подростка. Возможно, ее отношения с Сашей были отношениями двух подростков.
Гай знал всё, и у него не было времени на фантазии, и это выводило Гарриет из себя. Ей не хватало воздуха. Саша, напротив, располагал неограниченным временем. Он мало говорил, но слушал ее с напряженным интересом новичка в этом мире. Он радовался их разговорам, а его теплый, внимательный взгляд заставлял ее чувствовать себя так, будто всё, что она говорит, важно и интересно. Он верил – или, вернее, исходящая от него симпатия заставляла ее думать, что он тоже верит, – в то, что жизнь измеряется вечностью, а не временем.
Теперь ей было куда пойти, когда Гай уходил из дома. Днем у нее хватало дел. Вечером же, когда все отдыхали, а меркнущий свет придавал городу дополнительное измерение, ее охватывало чувство одиночества, и она вспоминала о Саше, которому тоже было одиноко.
Тем вечером после чая она пошла навестить его и рассказала ему про Кодряну:
– Он любил крестьян. Подарил им идею народа, объединенного братством. Важно ведь то, что ему верили, правда?
Саша выслушал ее без удовольствия.
– Кодряну творил ужасные вещи, – сказал он. – С него начались погромы. Моего кузена в университете выбросили из окна. Он сломал позвоночник.
Это, конечно, были суровые факты.
– Но почему же в реальности всё должно было происходить именно так? – сказала она.
Идеалы были прекрасны. Они были призваны победить прогнивший режим, при котором процветали лентяи, эгоисты и лжецы. Почему же всё скатилось к шантажу, преследованиям и убийствам? Неужели человечество так безнадежно и эгоистично, что падение стало неизбежным?
Гай категорически отметал саму возможность заигрывания с «Легионом архангела Михаила»: для него ответом на грехи человечества было объединение под левым крылом социализма. У Саши ответа не было.
Чтобы доставить Гарриет удовольствие, он пытался бесстрастно рассмотреть проблему, но в его мягком, ранимом, нежном взгляде читалась печаль.
Ей вспомнилось, как одна из теток Саши, сидя за обеденным столом, спросила:
– Почему они нас так ненавидят?
Дракер отослал девочек из комнаты, но Саша остался. Сашу надо было готовить к реальной жизни. Как бы он ни был защищен богатством, от предрассудков защититься невозможно. Однако, разумеется, он оказался ни к чему не готов. Его так любили и оберегали, что он никак не мог приложить к себе рассказы о преследованиях.
– Крестьяне – простой народ, – сказал он. – Было несложно заставить их поверить в Кодряну. Они готовы поверить во что угодно.
Он умоляюще посмотрел на нее, словно хотел сказать: «Давайте объясним этим мистическое влияние гвардизма и все его последствия» – или, вкратце: «Давайте поговорим о чем-нибудь другом». Возможно, ему хотелось поговорить о крестьянах, которые порой были по-своему добры к нему. Они уважали его, поскольку он говорил по-английски, хотя и не верили, что он действительно был в Англии. Для них Англия была своего рода раем – землей титанов.
Он описывал, как в летнюю жару крестьяне целыми днями стояли на страже, одетые в зимние одежды, терпеливые, словно их скот. Деньги, выделенные на покупку хлопковой униформы, разошлись где-то по дороге. Кому им было жаловаться?
– А что они охраняли? – спросила Гарриет.
– Какой-нибудь мост, станцию или виадук. Это всё было зря. Когда пришли русские, офицеры просто попрыгали в автомобили и сбежали. Мы не знали, что делать…
Лицо его изменилось: рассказ о побеге армии напомнил ему о Марковиче. Гарриет уже слышала и другие истории: об ортодоксальном еврее, например, которому проломили череп так, что он стал напоминать «разбитый горшок»; или же об известном ученом-фольклористе, которого избил сержант, и на следующий день ученый пришел с медалью. Ты, значит, наградил себя, сказал сержант. Нет, ответил ученый, меня наградил король, – после чего его вновь ударили по лицу.
С самим Сашей ничего особенно жуткого не произошло, но он был не готов к тому, что с его народом обращаются словно с козлом отпущения, и это оказалось слишком тяжело. Он сбежал.
– Помню песни, которые пели крестьяне, – сказал он. – Тот фольклорист их записывал.
