К вокзалу было сложно подъехать из-за горожан и крестьян, которые стремились попасть на поезд. Они толпились перед «мерседесом» со своими тележками, не обращая внимания на нетерпеливые гудки.
– Ох уж эти румыны, – презрительно сказал шофер. – В восемнадцатом году они жестоко изгнали отсюда всех венгров и теперь боятся мести.
Восточный экспресс, в котором Якимову забронировали купе, должен был отправиться вскоре после восьми. Шофер сказал ему, что они приехали как раз вовремя, вручил ему сумку и оставил его в одиночку протискиваться сквозь толпу у вокзала.
Когда Якимов наконец добрался до платформы, ему с трудом удалось на нее взобраться. Крестьяне заставили весь перрон мебелью и удобно на ней расположились. Некоторые уже выставили на столы и комоды спиртовки и принялись готовить маис или фасоль. Другие спали на свернутых в рулоны коврах. Казалось, они провели тут уже много часов. Люди толпились вокруг позолоченных стульев и диванов, ранее принадлежавших чиновникам. Поезд должен был вскоре прибыть, и повсюду происходили драматические сценки. Венгерки, некогда вышедшие замуж за румын, уезжали со своими мужьями, и их родители рыдали в голос, словно на похоронах. Якимов перешагнул через двух женщин, которые заливались слезами, лежа прямо на перроне. Он пробирался сквозь толпу, пока она наконец не начала редеть, после чего остановился и приготовился ждать.
Шло время. Поезд так и не появился. Через час с лишним Якимов попытался выяснить, сколько еще придется ждать, но, на каком бы языке он ни заговаривал, всё было не так. Если он говорил по-румынски, ему отвечали: «Beszélj magyarul!»[52] – а если по-венгерски – «Vorbeşte româneşte!»[53] Вопрос по-немецки был встречен молчанием. В конце концов он встретил еврея, с которым познакомился накануне в вагоне-ресторане, и узнал, что поезд задерживается на два часа. Возможно, он прибудет около десяти вечера. Услышав это, Якимов ушел в конец платформы, где нашел свободное кресло в духе Людовика XIV, хотя и не слишком удобное, уселся в него и съел свои бутерброды.
Стемнело. Зажглось несколько фонарей; остальная платформа утонула в тенях, разгоняемых только синим пламенем спиртовок. Вдруг из ниоткуда появился поезд – пригородный состав самого низкого класса. Крестьяне тут же встрепенулись. Похватав пожитки, они бросились к дверям, но те были заперты, и люди тут же принялись бить стекла. Оказавшись в вагонах, мужчины принялись затаскивать через окна жен, детей и поклажу, выкрикивая угрозы в адрес любого, кто попытается их остановить. Воздух наполнился плачем, криками и треском досок.
Якимов с неудовольствием наблюдал за происходящим. Он понимал, что это не тот скорый поезд, которого он ожидал, но при мысли о том, что начнется с его приходом, Якимову становилось не по себе.
Через минуту состав был полон, после чего крестьяне полезли на крыши вагонов, втаскивая за собой родственников. Свисток поезда утонул во всеобщем гомоне. Поезд тронулся с места, а женщины и дети болтались, уцепившись за него, не в силах подтянуться и забраться на крышу. Их вопли заглушали даже гомон оставшихся позади – те бежали по рельсам, выкрикивая проклятия, пока их не остановили ружейные выстрелы с моста. Когда поезд скрылся, в толпе стали слышны стоны и жалобы, но, по-видимому, серьезно никто не пострадал. Люди забрались обратно на платформу и снова принялись ждать.
Где-то вдалеке пробило одиннадцать. Якимов поднялся, ожидая прибытия экспресса, но полчаса спустя уселся обратно. Тревога нарастала. Прибыл второй пригородный поезд; на него набросились так же, как и на первый. Пока он стоял у платформы, приехал еще один состав и остановился на соседнем пути. Кто-то закричал, что это и есть экспресс.
