– Не тревожься, – сказал Фредди. – Это всё мелкие побочные неурядицы. Нет ни еды, ни бензина, ни телефонной связи, ни общественного транспорта. Кафе закрыты. Скоро не будет ни света, ни воды, ни газа, но здесь-то всё будет в порядке. У нас довольно еды и выпивки. На кухне стоит огромная печь. Во дворе есть колодец. Мы можем выдержать осаду.
Он покосился на Якимова.
– Может, ты хочешь что-нибудь записать?
– Я забыл блокнот.
Фон Флюгель велел Филиппу принести ручку и бумагу. Вручив их Якимову, он принялся объяснять, как важно вывести Трансильванию из-под управления никчемных, бестолковых румын и передать практичным, трудолюбивым венграм. На это ушел час, по истечении которого на листе появилась запись, сделанная неверной рукой Якимова: «Смена власти – это хорошо».
Покончив с этим, Фредди спросил:
– Как ты думаешь, уже настало время для аперитива?
Якимов пламенно подтвердил, что настало.
Тревожась из-за неопределенности своего будущего, он с неохотой упомянул, что был должен этим же вечером вернуться в Бухарест на Восточном экспрессе.
– Не буду скрывать, дорогой мой, – добавил он доверительно, – мне не хочется туда возвращаться. С продуктами там плохо, а на улицах неспокойно. Ты посоветовал мне покинуть Румынию, и я решил остаться здесь.
– Здесь? В Клуже? – Фредди уставился на него. – Об этом и речи быть не может. Когда румыны покинут эту территорию, она фактически перейдет к немцам.
Якимов улыбнулся как можно более убедительно.
– Ты бы мог позаботиться о бедном Яки.
На мгновение фон Флюгель замер, пораженный этой идеей, после чего решительно возразил:
– Это абсолютно невозможно. Я принадлежу к старому режиму и сам должен держаться очень осторожно. Мне никак нельзя покровительствовать представителю вражеской нации.
Он строго взглянул на Якимова, но, видя его убитое лицо, смягчился:
– Ну что ты, mein Lieber, – сказал он уже мягче. – Тебе тут никак нельзя оставаться. Возвращайся в Бухарест, как и собирался. Я пошлю Акселя устроить тебе место в спальном вагоне. Как только вернешься, приведи дела в порядок и незамедлительно отправляйся в безопасное место.
– Но куда же мне податься? – спросил Якимов, чуть не плача.
– Это, боюсь, тебе придется решить самостоятельно. О Европе речь уже не идет, конечно. Следующей будет Северная Африка. Возможно, в Индию. У нас уйдет некоторое время на то, чтобы добраться туда.
Остаток дня Якимов ел и пил, мрачно прощаясь с несбывшимися надеждами. Ближе к вечеру фон Флюгель сообщил, что Аксель сделает ему бутербродов в дорогу, явно намекая, что пора собираться. Самого хозяина ждали на ужин в его честь, организованный венграми, поэтому он не мог проводить друга на вокзал.
– И последнее, mein Lieber, – сказал он, когда Якимов печально встал. – Ты знаешь магазин ковров напротив «Мавродафни»? Когда я в последний раз был в Бухаресте, то видел там чудный олтенский ковер. Мне он показался дороговатым, и я не стал его покупать – совершенно напрасно. Не мог бы ты купить его для меня и отправить в немецкое посольство?
– Ну разумеется, дорогой мой.
– Ты его ни с чем не перепутаешь: черный ковер с узором из вишен и роз. Упомяни меня, и они сразу его достанут. Он стоил около двадцати пяти тысяч. Выдать тебе деньги сразу?
– Можно и так, дорогой мой.
Фон Флюгель открыл ящик, заполненный новенькими пятитысячными купюрами, и тщательно отсчитал пять штук, держа их так, чтобы Якимов не мог до них дотянуться.
– Наверное, мне надо записать твой адрес в Бухаресте, просто на всякий случай…
Якимов с готовностью продиктовал адрес и получил деньги.
– Кстати, – сказал он, – ты мне так и не вернул тот план.
– Завтра я отправлю его тебе по почте. Не забудь про ковер.
Друзья расстались крайне дружелюбно. Якимов был полон сожалений, Фредди держался отстраненно-вежливо. Торопясь одеться, он велел шоферу отвезти Якимова на вокзал и сразу же возвращаться.
В вечерних сумерках автомобиль катил по площади. Над шпилем собора пролетел черный аэроплан, на крыле которого красовалась надпись «România Mare»[51]. На улицах толпились крестьяне: они готовы были протестовать, но им не хватало лидера. При виде автомобиля фон Флюгеля они принялись кричать и потрясать кулаками. Однако саксонец-шофер только рассмеялся и рассказал Якимову, что крестьяне думали, будто Маниу приедет к ним и возглавит восстание против декрета, принятого на Венской конференции. Делегация весь день ожидала его на вокзале, после чего стало известно, что он приехал на автомобиле и заперся в своем доме под Клужем. Они бросились туда и застали своего лидера за сбором пожитков. Он сказал, что ничем не может им помочь, и посоветовал мирно разойтись и принять неизбежное.
– Так что они были разочарованы, – самодовольно сообщил шофер, – а господин Маниу очень расстроился.
– Надо думать, – ответил Якимов, который и сам был изрядно расстроен.
