Наконец он вышел на перекресток с Каля-Викторией, где столкнулся с группой военных полицейских с револьверами. Ему приказали остановиться. Он в ужасе выронил чемодан и поднял руки. Один из полицейских вышел вперед и строго спросил, что он делает на улице. Этот вопрос напугал Якимова: он понял, что его попутчики знали что-то, чего он не знал. Он принялся объяснять по-немецки – это был самый безопасный язык, – что прибыл на Восточном экспрессе и как раз направлялся домой. Что произошло? Что не так? На его вопросы никто не ответил, но ему велели предъявить permis de séjour. Он достал разрешение и паспорт, их унесли под свет фонаря и долго разглядывали и обсуждали. Один из солдат всё это время его караулил. Так продолжалось довольно долго. Время от времени полицейские поворачивались и разглядывали его, и Якимов уже начал бояться, что его арестуют или расстреляют на месте. Затем ему возвратили бумаги, офицер откозырял и разрешил идти дальше, не выходя, однако, на главную площадь.
Якимов послушно свернул в переулок к бульвару Брэтиану и, сделав крюк в полмили, дошел до дома Принглов, всё еще пребывая в состоянии крайнего возбуждения. В вестибюле было темно. Швейцара некоторое время назад забрали на фронт, а заменить его было некому. Подымаясь в лифте, Якимов вдруг уверился в том, что вторжение началось. Город не просто казался пустым – он и вправду опустел. Люди сбежали. Ему предстояло увидеть пустую квартиру.
Подумав, что ему предстоит в одиночку выживать в оккупированной немцами стране, он чуть не упал в обморок. А ведь можно было остаться в поезде и уехать в безопасное место! Он истово жалел себя.
Руки его дрожали так, что он долго не мог попасть ключом в скважину. В квартире было темно, но слышались чьи-то голоса. Моментально успокоившись, Якимов включил свет.
– Выключите свет, идиот! – прошептал кто-то на балконе.
Он нажал на выключатель, успев, однако, увидеть, что Гарриет стоит на балконе, а Гай и Дэвид лежат там же на полу и сквозь перила смотрят на площадь. Шепот принадлежал Дэвиду.
Якимов на цыпочках вошел в комнату.
– Что происходит, дорогой мой? – спросил он.
– Заткнитесь, – ответил Дэвид. – Хотите, чтобы нас пристрелили?
Якимов скрючился в дверях и выглянул на площадь. Поначалу он не увидел ничего. На площади было пусто, как и повсюду; свет фонарей отражался в мостовой. Дворец был погружен во тьму.
После долгого молчания Якимов шепотом обратился к Гарриет:
– Дорогая моя, объясните же Яки, что происходит!
– Ввели войска. Боятся нападения на дворец. Если вы посмотрите туда, – она показала на начало Каля-Викторией, – увидите пулемет. Тут везде солдаты.
Приглядевшись, он увидел, как в тенях движутся тени. Из дверей магазина в самом начале Каля-Викторией кто-то выглядывал. Среди полуразрушенных построек на площади кто-то двигался. Всё это происходило в полной тишине, нарушаемой только чьим-то пением вдали.
– Но кто будет нападать на дворец? – жалобно спросил Якимов, чувствуя, что ему не хотят ничего объяснять.
– Мы не знаем, – ответила Гарриет. – Думаем, что «Железная гвардия», но это только слухи, как обычно.
– Это же не может быть революция?
– Это может быть всё что угодно. Короля долго призывали отречься, потом полиция расчистила дороги, и появились военные. Дэвид пришел и сказал, что ходят слухи о нападении на дворец. Больше мы ничего не знаем.
– Но король же не отречется?
Услышав этот вопрос, Дэвид радостно фыркнул.
– Вот увидите! – сказал он.
Якимов подхватил чемодан и ушел в свою комнату, где упал на кровать. У него не было сил, но об отдыхе не могло быть и речи. Причиной его смятения были не только прогнозы Хаджимоскоса, который предрекал анархию и гильотину: его всегда пугало само слово «революция». Именно революция уничтожила состояние его семьи, из-за революции его бедный отец был вынужден отправиться в изгнание. Он вырос под отцовские рассказы о падении русской монархии и ужасающей гибели царской семьи. Якимов воображал, что уже вот-вот – через час-другой – рабочие покинут поезда, самолеты и корабли. Военные реквизируют топливо. Они окажутся в ловушке.
Фредди предупреждал, что в Бухаресте задерживаться не стоит, и говорил, что Румыния будет следующей.
Все твердили, что немцам не нужны беспорядки в Бухаресте. Восстание приведет к немедленному введению немецких войск. Якимов вдруг осознал, что, наведя подозрение на Гая, – это было не вполне порядочно, но времени на угрызения совести не оставалось, – он поставил под удар и себя, поскольку проживал в этом же доме. Возможно, у него не будет возможности доказать свою непричастность.
Ему снова вспомнился недавно покинутый Восточный экспресс. Он всегда стоял в Бухаресте не меньше часа. Почему бы не вернуться туда? Он благополучно добрался до дома и наверняка сможет спокойно вернуться на вокзал. И в кои-то веки он при деньгах – благодаря Фредди.
Сказав себе: «Сейчас или никогда, дорогой мой», Якимов вскочил и принялся собирать вещи. Он набил чемодан тем, что оставалось в ящиках.
