– Хороший мальчик, – сказала Белла. – Не такой яркий, как его отец, конечно. Неудачно получилось с Каролем. Говорят, что, когда Антонеску закричал: «Вы должны отречься!» – он разрыдался и сказал: «Но я же ничего дурного не сделал». Мне стало его жаль.
– У него было полезное умение рыдать в нужные моменты, – заметила Гарриет.
Белле не понравилось это замечание.
– Он был очень мужественным человеком, – сказала она.
– Дэвид Бойд говорит, что все слухи о мужественности короля распускались самим дворцом.
– Дэвид Бойд! – презрительно фыркнула Белла. – Много он понимает.
Чтобы умилостивить Беллу, Гарриет решила расспросить ее.
– Как вы думаете, что произошло с Каролем?
– Никто точно не знает. – Белла кивнула в сторону дворца. – Он может до сих пор быть там.
С Каля-Викторией на площади вышли гвардисты.
– Опять эта чертова песня, – сказала Белла. – Вот увидите, когда генерал освоится, он этот сброд живо разгонит.
За небольшой группой гвардистов шагали священники и монахини. Белла объяснила, что все празднуют День святого Михая – не только именины нового короля, но и день памяти «Михая» Кодряну, «святого» «Железной гвардии». Такое совпадение потрясло толпу, и она в почтительном молчании наблюдала за процессией, пока вдруг снова не поднялся шум. Из дворца вышел какой-то человек. Белла так и подскочила.
– Господи, да это же сам Антонеску, – сказала она. – То-то все с ума сходят. Надо спуститься и посмотреть.
Гарриет хотела уже встать, но Белла положила руку ей на плечо.
– Оставайтесь здесь, – скомандовала она. – Я буду держать вас в курсе. Буду каждый день звонить.
Когда лифт с Беллой уехал, Гарриет тут же поспешила вниз по лестнице. Из-за предупреждения Беллы она не стала выходить на площадь, а вместо этого свернула на бульвар Елизаветы. Ей казалось, что магазины должны быть закрыты, но, за исключением атмосферы всеобщей веселости, жизнь шла своим чередом. Рестораны были открыты. Под полосатыми зонтиками люди пили утренний кофе.
На Каля-Викторией, однако, уже ощущалась новая власть. Юноши и девушки, бесцеремонно расталкивая толпу, раздавали гвардистские памфлеты. Группка раскрасневшихся, растрепанных девочек, преисполненных сознанием собственной важности, разносила по магазинам плакаты. Эти плакаты тут же вывешивали в витрины; на них был изображен длинноволосый большеглазый юноша самой романтической наружности, смуглый, как цыган. Надпись внизу гласила: «КОРНЕЛИУ ЗЕЛЯ КОДРЯНУ – С НАМИ». Это был идеализированный портрет того самого капитана, который всегда был вместе со своими последователями.
Вскоре изображение этого противника Кароля – совсем недавно всеми презираемого предателя – появилось повсюду: он стал национальным героем, мучеником и святым.
Войдя в университет, Гарриет сразу же ощутила, что в здании пусто – или почти пусто. Швейцар, по всей видимости, взял выходной. Она прошла по коридору. Дверь в аудиторию была открыта. Шторы оставили поднятыми, и на пустые стулья лился густой и жаркий полуденный свет.
Гай сидел в своем кабинете. Он трудился над какими-то учебниками, но, заслышав шаги, резко обернулся. По-видимому, он рассчитывал увидеть студента и очень удивился при виде Гарриет.
– Все решили устроить себе выходной, – сказал он.
– Так почему ты не вернулся домой?
– На утро было запланировано три урока. Кто-то мог прийти на один из них.
– «Железная гвардия» вышла на улицы.
– Да, я их слышал. Ты же не тревожилась за меня? – Он нежно взял ее за руку. – Тебе нечего бояться. Гвардисты не будут сейчас устраивать никаких неприятностей. Они боятся упустить шанс вернуться к власти.
– Тебе же больше не нужно здесь сидеть. Пойдем прогуляемся по парку.
Он встал, затем взглянул на часы.
– Последний урок только что начался, – сказал он. – Подожду еще. Вдруг кто-то придет.
– Не придут. Не рискнут.
Но Гай не сдавался. Он прошелся по комнате, напевая что-то себе под нос, и Гарриет, не в силах это видеть, сказала:
– Подожду тебя на террасе.
Он просидел в кабинете еще десять минут, после чего вышел на террасу и нарочито бодро заявил:
– Ну что ж, пойдем в парк!
Жара набирала силу и приглушала все эмоции, словно пуховое одеяло. Но всеобщее веселье не утихало. Цыгане плясали между корзинами с цветами, повизгивая от восторга, словно для их народа настал праздник.
В парке было полно крестьян. Как обычно, большинство собралось полюбоваться tapis vert. Газон по-прежнему подстригали и поливали, но окружающая растительность уже утрачивала форму. Было очевидно, что за парком не следят. Изгороди давно не стригли, клумбы заросли сорняками. Канны и гладиолусы полегли, не в силах устоять без подпорок. Георгины, которые в прошлом году просто поражали своим великолепием, затерялись в чаще засохших цветов и листвы.
