Она вовсе не была в этом уверена. Тут крылся какой-то подвох, но выход из ситуации казался таким простым, что вопрос словно бы решился. Как будто замок, который упорно отказывался открываться, вдруг сам упал ей в руку.
В городе по-прежнему продолжалось ликование, в котором они не участвовали. Слушая эти крики, Гарриет почувствовала, что они с Гаем тут чужие. Их не трогали трудности, переживаемые замкнутым обществом британцев. Даже проблема Саши, к которой можно было мысленно припадать в трудную минуту, словно пьяница к тайнику с заначкой, была решена. Остались ли у них какие-либо цели? Она тосковала по Англии: опасностей там было больше, но они были общими.
Пришел Дэвид, и они втроем уселись на балконе. На площади звали короля. Всех, кто шел во дворец, встречали аплодисментами. Кто-то в толпе поджег петарды. Из громкоговорителей на фургонах гвардистов доносилось выступление по радио Хории Симы: он назвал переворот новой зарей.
– Вот ведь! – сказал Дэвид. – У нас тут каждый день новая заря. Однако так уж заведено природой.
В воздух взлетела маленькая шутиха и, поравнявшись с балконом, погасла. Дэвид фыркнул.
– Понимаете ли вы, что менее чем за два месяца Румыния потеряла сорок тысяч квадратных миль своей территории? А вместе с ней шесть миллионов населения? Национальный доход уменьшится на пятьсот миллионов фунтов. Не лучший повод для торжества, не так ли?
Небо за дворцом пылало. Вскоре тонкая облачная дымка затушила закатный пожар, и в королевских покоях погас свет. День померк. Внизу заиграл рожок. Гарриет успокоил этот привычный напев. Короли приходили и уходили, страны рушились, но людям и коням необходим был отдых.
К следующему утру всё веселье закончилось. По площади бродили лишь несколько крестьян.
Белла, как и обещала, позвонила Гарриет и описала, как накануне пьяные гвардисты разгуливали по гетто и выкрикивали угрозы в адрес евреев.
– Этого еще не хватало, – добавила она.
Гарриет удивилась: Белла никогда не проявляла особой заботы о евреях. Однако ее подруга пояснила, что волнуется за себя. В стране темноволосых румын евреи – повсюду отличавшиеся от других – были преимущественно рыжими или светловолосыми. В связи с этим Белла постоянно находилась под подозрением. Видимо, это относилось и к Гаю – тем более что он был известен своим пристрастным отношением к еврейским студентам.
– Какой смысл говорить им, что в Англии всё наоборот, – сказала Белла. – Они не желают в это верить. Им противна сама мысль, что у евреев могут быть темные волосы. Другое дело, конечно, просвещенные румыны – те, с которыми имеем дело мы. Они повидали мир. Но гвардисты – это же настоящая шелупонь. Ничего не знают. Глупы как пробки.
– А как же Антонеску? Он ведь тоже рыжий?
– Да, в нем есть татарская кровь, но его-то все знают. Его ни с кем не перепутают. Другое дело я. Когда в прошлый раз были беспорядки, я не ходила в город одна. Тебе тоже стоит поостеречься.
– Но я же брюнетка, – сказала Гарриет.
– Тогда никуда не пускай Гая.
Прежде чем попрощаться, Гарриет предложила выпить где-нибудь кофе.
– Не сегодня, – ответила Белла. – Пока еще нет. Пусть всё успокоится.
Она готова была навещать Гарриет, но не появляться с ней на публике.
Отправившись в поход по магазинам, Гарриет ощутила, что в воздухе витают дурные предчувствия. Мясные лавки опустели. Всё, что привезли на неделю, раскупили во время вчерашних торжеств. Теперь торжества закончились. Когда привезут новую партию мяса? Неизвестно. Чем питаться на выходных? Неизвестно. Все спрашивали себя: а что, собственно, произошло? Один диктатор сменился другим, известный – неизвестным, а он, того и гляди, приведет за собой «Железную гвардию».
Словно бы для того, чтобы подчеркнуть всеобщее разочарование, воскресенье объявили Днем искупления. Бухарест должен был искупить убийство Кодряну и его соратников, свое пробританское прошлое и общее легкомыслие. Церковные колокола звонили с рассвета и до глубокой ночи. Кинотеатры, кафе, рестораны были закрыты – и даже Английский бар. Каждому румыну, где бы он ни находился, было приказано в одиннадцать часов опуститься на колени и молиться гвардистским мученикам о прощении. Весь день по улицам под палящим солнцем бродили процессии облаченных в черное священников со склоненными головами.
Уныние Принглов развеял звонок Галпина. Он требовал Якимова. Однако того не было дома.
– Куда он делся? – сердито вопросил Галпин.
Гарриет не знала. Ей вдруг пришло в голову, что она не видела Якимова с самого четверга.
– Разве он не был вчера в баре? – спросила она.
– Нет! Послушайте, – Галпин говорил обвиняющим тоном, – у него мои пять тысяч. И я оплатил ему билет в Клуж.
– Ну, на пять тысяч он далеко не уедет.
– Я уж надеюсь! – Галпин в ярости швырнул трубку.
Гарриет отправилась узнать у Деспины, когда она в последний раз видела Якимова. Когда он вернулся из Клужа, Деспина сидела на крыше, поэтому не видела его с самого утра его отъезда. Она сказала, что в последние дни его постель была нетронута.
