— Это наш — ситник! Член Союза истинных творцов! — вскочив на скамейку, завопил Баткин.
Я поднялся было, чтобы унять Бата и отрекомендовать Адика, но он сам нашелся:
— Я первокурсник филфака. Все, что меня волнует, передаю по ассоциативному созвучию слов, образов, мыслей. Вот, например, стихотворение «Поэзия»:
Адик протяжно басит, и по напряженной тишине чувствуется, что его несколько замысловатый верлибр доходит до аудитории. Все опять приходит в норму, и я оборачиваюсь к Наташе Дмитриевой, чтобы узнать, почему она не стала читать дальше. Наташа протягивает мне записку, в которой грубо пародируется стихотворение и высмеивается ее робость.
А потом читает Зина Новицкая. Ее хорошо знают в университете, взволнованная искренность ее стихов по душе аудитории. Зине бурно аплодируют. На бис она читает свое любимое стихотворение «Русь». И снова овация. А Зина, смущенная и растерянная, стоит и не знает, как быть: хочет уйти и сесть, но аудитория но отпускает. Мне не дают объявить следующее выступление, и я прошу ее прочесть «Монолог Гамлета» и «Ответ Офелии» — и снова овация… Я в растерянности: пустить ли кого-нибудь еще или — как раз! — на такой мажорной ноте объявить перерыв? Спрашиваю только что пришедшего Славина, будет ли он читать после Зины. Гриша отвечает уклончиво, и я чувствую, что ему не хочется. Я и сам понимаю, если пустить его сейчас, второе отделение окажется ослабленным. И вдруг вижу перед собой решительное лицо Юры Лобанова: он любит такие ситуации, любит идти навстречу течению. Юра учится на факультете журналистики, и стихи его наполнены хорошим гражданским пафосом — честные, немного резковатые и прямолинейные, но без словесной трескотни и общих мест… Наши взгляды встретились — и все стало ясным.
Громоздкая фигура Юрки повисла над аудиторией, и вот, словно автоматные очереди, летят туда строфы его поэмы «Мальчишки».
Скупыми штрихами повествует Юрка о вехах возмужания мальчишек поколения Великой Отечественной, о победном майском салюте, разорвавшем ледяное оцепенение военных лет, о тревогах первого, невзначай пробудившегося чувства, силу которого хочется доказать не иначе как в суровой схватке с ненавистным врагом:
…В перерыве мы снова собрались в комнате рядом с эстрадой, и я стал показывать записки, которых накопилось уже довольно много. Среди них в семи были просьбы предоставить слово — в трех-четырех угадывался требовательный тон ситников. Келейников и Заломов опять стали уговаривать меня дать слово Рубу… Между тем ситники легки были на помине: они делегировали к нам Баткина с двумя ординарцами и ультимативно потребовали трибуны.
— Но ведь сегодня вечер «Бригантины», которую вы демонстративно покинули, — возразил я.
— Мы выросли из детских штанишек ученичества и создали Союз истинных творцов! У нас своя платформа! Мы — сито поэзии!
— Так и организуйте свой ситный вечер — на ржаной платформе, — отмахнулся я.
— Мы не тратим времени на всякие организационности, а используем любой повод для выступлений. Будем выступать и сегодня! — запальчиво бросил Баткин.
