— Ты, наверное, много любил, — снова замкнула тему нашего разговора Зоя.
Я промолчал.
— Скажи, ты много любил? — она подошла и снова положила руки мне на плечи.
«Вот тебе и поговорили!» — со злостью к Зоиной напористости и к своей собственной беспомощности подумал я, но ничего не ответил ей. А она, заметив мою насупленность и не желая, видимо, сдавать позиции, не получив ответа, снова заговорила — теперь уже капризно, с явным оттенком обиды:
— Ленечка, пойми, мне очень хорошо и интересно с тобой. И вот опять мы говорим, говорим, и ты очень много открыл мне опять, но мы все время уходим от главного. А я хочу все знать о тебе. Я ревную тебя ко всему: к прошлому, к настоящему и даже к будущему. Но я ревную, потому что люблю. Я хочу быть для тебя единственной… Чтобы во мне замкнулось все твое прошлое и будущее… Скажи: ты много любил?
— С арифметикой у меня всегда были нелады, — с нескрываемой злостью ответил я.
— Ленечка, ну не сердись. Я очень люблю тебя…
Она потянулась ко мне, чтобы поцеловать, но я освободился от ее рук и, отойдя, сел на кровать. И уже ни капли жалости к Зое не было во мне — была резкая и острая неприязнь. Облокотившись на колени, я уставился в коврик перед кроватью и пытался сосредоточиться, чтобы — в который раз за сегодняшний вечер! — предпринять что-нибудь решительное. Теперь, после последней Зоиной атаки, я готов был на самый крайний и жесткий шаг — готов был сказать все начистоту. Видимо, и она догадывалась, к чему все идет: она тоже опустилась на стул и замолчала. Некоторое время сидели молча. И я уже начинал понимать, что злость моя постепенно отходит, а с нею притупляется и моя решительность. Сгоряча можно сказать все, что угодно. Пусть потом мне самому было бы стыдно за свою резкость, но по крупному счету она была бы оправдана, ибо с нею прекращалось это вежливое двурушничество. Но время уходило, и вместе с ним испарялся запас моей решимости.
— Я знаю, — упавшим голосом заговорила Зоя, — ты встретил женщину. Я поняла это. Но все равно я люблю тебя… Ты даже померещился мне вчера на Владимирской горке…
«Нет, девочка, я не померещился, я был там», — хотел было сказать я, но конечно же не сказал.
— И хотя ты не любишь меня и никогда не полюбишь, — продолжала она, — я все равно люблю и буду любить тебя… Я понимаю, что кажусь примитивной, но мне хочется знать больше. Ты на многое открыл мне глаза. И уже за это я благодарна тебе и буду любить тебя… Хоть мы и расстанемся…
— А зачем нам расставаться? — как-то машинально вырвалось у меня.
— Конечно, расстанемся. Я чувствую это. У меня какая-то непреодолимая нетерпимость, которая, наверное, испортила наши отношения. Я понимаю это, но поступать иначе не могу.
Не знаю, искренними или рассчитанными на жалость были эти слова, но мне вдруг стало стыдно за себя — за то, что я так грубо ответил на Зоину открытость, на откровенность ее чувств, ее беззащитность, доверчивость.
— Да почему ты так думаешь? Я ведь единственное, что сказал тебе, что нужно повременить, раз ты сомневаешься… А ведь ты сомневаешься и во мне, и в нашей встрече.
— Да нет же, Леня, нет! Я верю тебе безраздельно и очень люблю… Это, наверное, всегда так бывает, когда впервые, — волнуясь, говорила она. — И потому я ревную. Но я никогда еще не чувствовала человека так хорошо, как сейчас…
«А я никогда еще так подло не обманывал, как сейчас…» — чуть было не сорвалось у меня с языка.
— Ты, может быть, думаешь, меня смущает, что ты не разведен? И ничуточки… А может… Лепя, скажи, только честно: ты действительно… То есть, ну как это? Ну, я хочу сказать, что вопрос о разводе был решен у тебя раньше или ты решился на это только теперь, в Киеве, после нашей встречи? Скажи! Только честно… Может, я разбиваю семью?
Каждое упоминание об этом дурацком разводе, который за прошедшие годы, наверное, уже покрылся плесенью в судебном архиве, выводило меня из себя.
— При чем тут ты? Этот вопрос давно решен, и дело о разводе возбуждено при нашем обоюдном согласии. Это уже чисто формальный — процессуальный момент, — ввернул я замысловатое словцо.
— Я больше не скажу тебе ни слова. Я верю тебе и готова на все.
Она подошла ко мне и села рядом. Я молчал, она обняла меня и шепнула на ухо:
— Сейчас я стану твоей женой… Ты хочешь этого?
Меня покоробило, но нужно было как-то ответить на ее ласку. Я нехотя привлек ее ближе и холодно поцеловал в висок. «Что я делаю? И зачем все это?» — снова возник в моей голове неотступный вопрос… Когда в день нашей встречи мы вдруг оказались вдвоем, я все время ловил себя на мысли, что тяжело бороться с соблазном. Теперь я со всей очевидностью понял, что противиться собственной совести еще тяжелее. Два противоположных стремления, два взаимоисключающих желания накрепко сплелись и перепутались в узелке наших увещеваний — мы стремились к примирению, думая о разном. Пытаясь распутать этот узелок, я затягивал его все сильнее и сильнее. И самое досадное, что затягивал я его на горле собственной совести.
