Я с благодарностью посмотрел на нее и начал в лицах изображать историю с «воображаемым оппонентом». Разумеется, я опустил все связанное с Зоиным визитом… Мы брели той же дорогой, которой несколько дней назад возвращались под дождем из «московской колонии». И снова, взойдя на мост Патона, мы приумолкли, и снова остановились у чугунного парапета, и снова тревожная тишина обступила нас. Но теперь это была иная тревога: у меня из головы не выходила гостиничная свистопляска, а Таня, наверное, тоже думала о своем.
— Когда закрывается ваша Декада? — вдруг обронила она.
— Через три дня… А ты когда думаешь наведаться в Москву?
— Не знаю еще.
— Как приедешь, сразу позвони.
— Мы словно прощаемся…
— Да нет, я так…
И снова наступило молчание. Я достал папиросу и, закуривая, тяжело вздохнул.
— Леня, у тебя все в порядке с делами на Декаде?
— Какие тут дела?.. Дела в прокуратуре, а здесь — делишки, — мрачно отшутился я.
— Нет, серьезно, — она пристально посмотрела на меня. — Ты сегодня какой-то но такой… Ты чем-то встревожен?
— А, чепуха! — с досадой махнул я рукой: Таня попала в самую уязвимую точку.
«О господи, этого только еще недоставало. Что она имеет в виду?.. Не дай бог, если она узнала что-нибудь про Зою или про выселение. Нужно рассеять эти подозрения».
— Леня, скажи честно, у тебя что-нибудь случилось? Может, по работе какие-нибудь неприятности?
— Откуда ты взяла? — искренне удивился я и в то же время ухватился за эту спасительную для себя мысль.
— Но я же вижу, чувствую…
— Ничего, все уладится, — по возможности спокойно сказал я, а сам лихорадочно искал в памяти какую-нибудь приемлемую «производственную» зацепку, чтобы она показалась и убедительной, и не очень обеспокоила Таню.
— Ну вот, я так и знала… Что-нибудь серьезное?
— Да нет, обычное чиновничье сутяжничество.
— Но что, что? Скажи мне! — не отступала Таня.
— Да глупость и дурь. Приехал, видите ли, новоиспеченный начальник, и подавай ему сразу выступление по телевидению, — придумал я наконец причину своей встревоженности.
— И ты не смог организовать?
— Да если б у меня и была такая возможность, я бы костьми лег, чтобы не допустить его на экран… Болван из болванов, шут гороховый! — распалялся я, чтобы версия выглядела более убедительной.
— А он участник Декады?
— Что ты! Так — подлипала, репей…
— Ты бы как-нибудь поосторожней, подипломатичней.
— Нет, золотко, этого я не могу. Я ведь МГУ кончал, а не МИМО, так что в дипломатиях неискушенный. Да ты и сама только что вполне определенно высказалась о компромиссах…
— Все это, конечно, так. Но все-таки досадно из-за какой-нибудь ерунды оставаться в дураках.
— Это мы еще посмотрим…
— Ты только не горячись, — и, чуть помедлив, спросила с какой-то твердой, так несвойственной ей настойчивостью: — Леня, скажи, а кроме этого, у тебя все в порядке? Поверь…
Но я не дал ей договорить и, словно опасаясь той последней правды, что была сейчас для меня страшнее всего, жестко оборвал Таню:
— Хватит об этом. А то ты и вправду беду накличешь. Я сказал тебе — и все.
— Ладно, ладно, ладно. Всё… А хочешь, я удивлю тебя, — заговорила вдруг Таня уже совсем по-иному, но я отчетливо чувствовал, что она пытается превозмочь себя и свою тревогу.
— Попробуй…
— Скажи, как ты относишься к Шекспиру?
— ???
— Нет, серьезно. Я обратила внимание, что твои пристрастия сосредоточены преимущественно в русской поэзии.
— Не преимущественно, а целиком… Я очень плохо знаю западную литературу.
— Я тем более не могу похвастаться знанием зарубежной литературы, как, впрочем, и отечественной. Но у меня тоже есть свои пристрастия… Вот знаешь, что мне приходит в голову в тяжелые минуты?
Я вопросительно посмотрел на Таню.
— Шекспир. И конкретно — его шестьдесят шестой сонет. Ты помнишь его?
— Нет, — удивился я еще больше, — что-то не припомню.
— Так вот послушай:
«Вот уж действительно интуиция, — подумал я, слушая Таню. — Точнее невозможно, наверное, выразить мое нынешнее состояние. Но откуда это известно ей? Может, она знает, что меня выселили?»
— Ты знаешь, почему я вспомнила это?
— Интересно, почему?
