— Нет, это не такое уж недоразумение. Это закономерный итог всей вашей прежней и нынешней линии поведения, — назидательно заговорил Сидоров. — Как вы это отрегулируете, я не знаю. А пока я имею докладную записку, подтвержденную административными мерами. Уже одного этого достаточно, чтобы поставить вопрос о вашем моральном облике. Крохин очень своевременно подал сигнал тревоги. Я давно замечал кое-что, но думал, что вы измените свои привычки…
— «Давно» — имеется в виду Горький, что ли? — съязвил я.
Сидоров на минуту растерялся, по тут же, овладев собой, перевел мой вопрос в иную плоскость:
— Ваше бездельничанье в Горьком тоже придется объяснять.
— Объяснять «бездельничанье», за которое мне объявлена благодарность, это легче… Жаль, что в Горьком мне не приписывается аморалка. А то пришлось бы вместе объясняться.
— Пытаетесь шантажировать меня? Вы ответите за это.
— Семь бед — один ответ, — усмехнулся я. — Однако при упоминании о Горьком вы начинаете нервничать… Теперь мне понятна эта неожиданная докладная.
— Докладная касается вашей работы и вашего поведения в Киеве. Извольте объясниться по этому поводу.
— По поводу этой клеветы и ее авторов я буду объясняться в другом месте.
— Что значит «авторов»?..
— Все здесь шито белыми нитками. К тому же Крохин и не скрывает, что вы заставили его подать докладную.
— Пытаетесь вывернуться? Свалить все с больной головы на здоровую? — повысил голос Сидоров, пропуская мое замечание о Крохине.
— Не знаю, у кого здесь болит голова, — буркнул я.
— Острите?
— Нет, говорю вполне серьезно… А вот эту бузу действительно можно было состряпать только с больной головы. Могли бы и потоньше все разыграть.
— Ну и ловкач же вы, Ланской! — уже теряя свое знаменитое самообладание, резко выкрикнул Сидоров. — Я не хочу больше с вами разговаривать! Отправляйтесь! Чтоб через два часа у меня было ваше письменное объяснение. И мы…
— Что это за тон! — не сдержавшись, оборвал я Сидорова. — Это тоже что-то напоминает мне Горький. Не забывайтесь!
— Вы угрожаете мне?
— Нисколько. Я официально заявляю вам, что отвечать на эту клевету буду только в присутствии Тихонова.
— Тихонова вам придется ждать долго. Из Львова он вылетает в Москву, а с понедельника уходит в отпуск.
— Ах, вот как! Все разыграно по нотам, — растерялся было я, но, тут же сообразив, что Сидоров неожиданно раскрыл мне план кампании, добавил: — Ну что ж, не на того нарвались. Я тоже сегодня уезжаю в Москву.
— А я объявляю вам выговор за самовольный отъезд, — невозмутимо произнес Сидоров и после некоторой выжидательной паузы уточнил: — И учтите, что это будет уже второй.
— То есть как это уже второй? Никаких взысканий у меня никогда не было.
— Первый выговор я объявляю вам в связи с докладной запиской Крохина.
— Вон к чему вы клоните! Вы хотите избавиться от меня: три корнера — и пенальти?! Что ж, посмотрим, что из этого выйдет. Работать в отделе — тем более с Крохиным — я, конечно, не буду и сам…
— Так подайте заявление, и на этом покончим.
— Разберемся во всем в Москве! — И я хлопнул дверью.
…В холле, неподалеку от буфета, с видом побитой собаки озираясь по сторонам, сидел Федя Крохин. Он засеменил мне навстречу и прошепелявил:
— Ну что, объяснился?
— Ну и г. . . . же ты, Федя! — на ходу, не останавливаясь, бросил я.
— Лень, я тут ни при чем. Честно! Он заставил меня написать… Может, я там чего и переборщил, я малость выпимши был, — семенил за мной Федя. — Но я ведь правду написал. Ты же сам мне все это говорил…
От неожиданности такой аргументации я даже остановился.
— Ну и гнида же ты! Ты не просто г. . . ., ты — . . . — и я отпустил по адресу Феди отборнейшую обойму убедительных фольклорных эпитетов.
— Ты думай, что говоришь! Тут ведь люди кругом! — вдруг вспылил он.
Я захохотал:
— Дошло?.. Людей постеснялся? А я думал, ты и тут оправдываться будешь, — и, резко повернувшись, процедил сквозь зубы: — Уйди, сволочь, пока я не изувечил твою паскудную рожу.
Федя заковылял по коридору, а я направился к лестнице и на площадке встретился с горничной.
— Съезжаете, значит? — дружелюбно спросила она.
— Меня съехали, — не удержавшись на ее добродушный участливый тон, улыбнулся я.
— Поосторожней надо, — с хитрой лукавинкой заметила она.
— Больно уж строгая у вас сменщица.
— Да нет! Она так — больше для виду, для острастки… Если бы ваше начальство не вмешалось, ничего и не было бы. Особенно этот вон толстый все бегал. Чего это он так на вас?
— Из зависти, наверное, — пошутил я.
— И верно, что от зависти. А то что ему-то за дело?
— Ему до всего есть дело. Ну ничего, обойдется…
— Куда же вы теперь? Ночевать-то есть где?
— Мир не без добрых людей, — уклончиво ответил я, а горничная, улыбнувшись и, видимо, чувствуя мое расположение к ней, доверительно поинтересовалась:
— Вы, верно, на улице Кирова остановились?
— А вы откуда знаете? — удивился я.
— Я живу там и видела вас вчера, вид у вас больно приметный. Вы шли с блондинкой, что приходила к вам как-то.
— Ну и ну! — рассмеялся я. — Вот это бдительность!
