Но для себя уже решил, что в журнал не пойду: во-первых слишком уж бедненьким и неинтересным показался он мне; во-вторых, меня смущало, что иду с понижением и в менее солидную организацию; и, в-третьих, я почему-то всегда боялся работать под началом женщины — даже такой симпатичной и любезно встретившей меня, как главный редактор «Мира животных». Правда, она, видимо, заметила мою кислую мину, когда я перелистывал журнал, и поспешила заверить, что в данном виде издание не устраивает не только читателей, но и редакцию, что его в корне нужно реорганизовывать, что теперешнее его состояние — печальное наследие прошлого. И все-таки, несмотря на предрасположенность ко мне главного редактора и вполне реальные возможности улучшения журнала, я уходил из редакции, сильно сомневаясь, что смогу прижиться в этой новой для меня фауне.
Время шло, а мое положение не только не стабилизировалось, но с каждым днем осложнялось и становилось все нестерпимее. Работы я себе так и не подыскал, настроение было паршивое, и Крохин, предвкушая мою капитуляцию и набираясь сил для завершающего удара, со всей тщательностью накапливал изобличительные материалы, чтобы представить их при разбирательстве «персонального дела Ланского» — так сформулировал он предстоящее рассмотрение нашего конфликта. Мое трехнедельное бездельничанье было одним из наиболее веских и убедительных доводов в этом крохинском досье.
Однако на самом деле все обстояло здесь совсем не так, как он предполагал. Демонстративно бездельничая в течение рабочего дня, я подготовил и сдал на радио все закрепленные за мной материалы, написал рекламный проспект для передвижной книжной выставки и заканчивал внеплановый материал для журнала. Я тщательно отработал все, что мне положено, не только для того, чтобы лишить Федю возможности дискредитировать меня перед Тихоновым, но и в расчете на ближайшие гонорары в случае проигрыша своей тяжбы с Крохиным. Не зная этого, Федя при всяком удобном случае старался заострить вопрос о повышении трудовой дисциплины в отделе. В пятницу в разговоре с Шапиро он ввернул фразу, явно рассчитанную на третье лицо, то есть на меня, — он раздраженно, на пафосе прошепелявил, что давно пора разогнать из отдела всех лодырей, что он никому не позволит получать зарплату не работая. Я усмехнулся, но вызова не принял и, не дожидаясь окончания рабочего дня, пошел домой — я собирался поехать «по грибки» в Зеленоград…
Мама подала мне письмо без обратного адреса. И хотя я сразу узнал почерк, но все-таки взглянул на штемпель. Странно… «Москва. Октябрьский сорт. уз.». Дата отправления — сегодняшний день. Я удивился и, распечатав конверт, взглянул на подпись: «…охапка приветов из московской колонии. О Зое ничего не знаю. Таня в Москве. Целую, Милка». Меня затрясло как в малярийном приступе… «Таня в Москве. Целую, Милка». Ничего себе!
Вот так так! Таня в Москве! «О Зое ничего не знаю…» — понятно, она в Доме творчества… «Таня в Москве…» Как же так? Почему она не дала о себе знать? Почему не позвонила?.. А Милка — коварная женщина! Не могла телеграфировать, что выезжает… Таня в Москве! Милая Милка!.. Но как разыскать Таню?.. Единственное, что мне известно, это Красные ворота, где живут ее родители. Сведения не ахти какие богатые… Нужно позвонить Миле — может, она что-нибудь знает. Подскочил к телефону, трясу трубку, барабаню по рычагам… Бесполезно: телефон заклинило еще вчера… С письмом в руках выбегаю из дому — к автомату…
И вот уже мчит меня такси по Ленинскому проспекту.
Вот бегу через три ступеньки.
Вот звоню.
Вот…
Электричка хоть и не поезд дальнего следования, но все равно противно. Противно, потому что томительно. К тому же сегодня крайний день, и все едут за город. Народу — пушкой не пробьешь. И главное, неудобно разговаривать. А разговоров накопилось — с три короба. Втроем протискиваемся в тамбур…
…Сходня.
