…Фирсановка.
…Крюково!
Выйдя на свежий воздух, вздохнули свободней. И вдруг Мила как кипятком плеснула:
— Так у тебя не утряслись киевские неприятности?
— Какие неприятности? О чем ты? — засуетился я, словно застигнутый врасплох на месте преступления.
Мила тоже растерялась, покраснела и попыталась смягчить свой вопрос:
— Ну, в смысле, этот новый твой начальник?
— Это уже последняя капля. Я и так собирался бежать.
— А куда? Есть что-нибудь на примете?
— Присмотрел на время одну контору… Не бог весть что, но пока перебиться можно — этакий вселенский звери-ней, именуемый в обиходе «Миром животных».
— Это что — на телевидении, что ли?
— Нет. Оказывается, есть такой журналишко.
— А кем ты туда идешь?
— Литрабо́м — то бишь литературным работником.
— Ну ничего, — попыталась свести на нет тему разговора Таня, чувствуя, что это мне не по душе. — Помнишь, ты читал стихотворение про Одиссея, который попал куда-то не туда?
— А-а! Ты еще не забыла?
…В автобусе опять теснота. Таню оттеснили от нас, и я хочу воспользоваться случаем, чтобы выяснить кое-какие подробности, но Мила опережает меня:
— А что с Зоей? Она так и не позвонила мне после твоего отъезда.
— Она в Доме творчества — в Седневе.
— Умненькая девочка… Она пишет тебе?
— Чуть ли не каждый день.
— И что ты думаешь?
— Милочка, я ничего не знаю. Я очень рад, что вы приехали. Это главное.
— А как же Зоя?
— Ну что ты заладила: Зоя-Зоя, как-как… По-моему, все это попусту. Она прислала три своих работы — очень интересные. Я хорошо отношусь к ней, и очень жаль, что все так получилось.
— Она, наверное, очень любит тебя.
— Таня ничего не знает про эту историю?
— В явном виде — нет. Но она о чем-то догадывается — из-за твоего скоропалительного отъезда.
— А что у тебя?
— Все то же. Балаган, как ты говоришь.
— Именно балаган. Кругом сплошной балаган…
…«Площадь Юности».
Мы выскакиваем из автобуса и разрабатываем план действий: расходимся в одиночку и не говорим никому, что видели друг друга, а потом вдруг «неожиданно» встречаемся вместе… Мила пошла к Ляле, Таня — к Рите, а я — к Мартову.
Я шел, а мое душевное состояние выплясывало какую-то небывалую синусоиду. Я был несказанно рад приезду Тани. Но вдруг сквозь эту радость я ловил на себе укоризненный взгляд Зои — и в памяти всплывали тревожные и нежные слова ее писем. И тогда я старался успокоить себя и призывал во спасение лучистую и светлую улыбку Тани. Но — странное дело! — даже отдаленного ее отблеска не видел я сейчас перед собой. И оттого на душе становилось муторно, и холодок отчужденности охватывал меня. Я чувствовал себя совершенно потерянным и не знал, как быть и что делать…
«Глупость, — решил я, — весь этот разлад идет от неурядиц на работе. Ведь и в Киеве все было отлично, пока не началась эта чехарда. А уж как началась, так только успевай отмахиваться. Так вот и сейчас…»
Я шел, и мне не терпелось скорее добраться до Мартова, чтобы развеять свои тревожные мысли. Ведь знал же я твердо, что все будет отлично. Вот и Таня приехала… А как хорошо было мне с ней в Киеве… Я старался восстановить в памяти наши лучшие минуты. Но странно: одиннадцать киевских дней молниеносным вихрем проносились передо мной, и в этом пестром сумбуре встреч яркой вспышкой, каким-то замершим стоп-кадром вставала перед глазами совсем пустячная сцена прощания…
