Мы обменялись телефонами, и Зоя скрылась в парадном. Я шел в гостиницу и все еще никак не мог осмыслить происшедшего. Что это — случайная встреча, легкое приключение или что-нибудь посерьезней?.. А может, это просто соблазн, с которым тяжело, нет — невозможно бороться?.. Хитришь, друг ситный, хитришь… Невозможно бороться? Лукавишь… Вспомни сегодняшний рассказ старика о Моисее Угрине!.. Да при чем тут Моисей? Сравнил тоже! Там был подневольный человек, стоически противостоявший блуду… Да и мыслимо ли сопоставлять робкую субтильность Зои с наглой разнузданностью похотливой полячки?! Скорей всего, здесь все наоборот. Но что же все-таки представляет из себя эта Зоя?
…Так я шел и рассуждал сам с собой, пока не добрался до гостиницы. Минут пять звонил швейцару. Наконец он, сонный и недовольный, возник в дверях и долго соображал, что от него требуется. Потом открыл дверь и, получив чаевые, пропустил меня в вестибюль.
Куда труднее было разбудить горничную, которая хоть и не была отделена от меня запертыми дверями, а благодушно почивала на раскладушке в коридоре, но категорически не реагировала на мои просьбы дать ключ от номера. Когда до ее сознания начинало доходить, что кто-то ее спрашивает, она натягивала на голову одеяло или переворачивалась на другой бок. Вожделенная мечта о блаженном отдыхе сменилась во мне раздражением к этой хранительнице гостиничного покоя. Я ходил вокруг ее раскладушки, вполголоса просил ключи, покашливал, но расталкивать не решался… «Еще три раза обращусь к ней, — решил я, — и тогда буду расталкивать». Спросил раз — никакой реакции, спросил второй — результат тот же, на третий — она, не открывая глаз и не отрывая головы от подушки, вдруг протянула ко мне из-под одеяла руку, держащую ключ. И сразу отлегло от души. Я вошел в номер, разделся и погрузился в желанную постель.
В окно били первые солнечные лучи. Начинался новый день, в котором мне предстояло сделать выбор… Но, как ни странно, вопрос этот не существовал для меня. И не только потому, что от усталости я уже не способен был соображать что-либо. Нет, я знал наперед, что не встречусь сегодня с Зоей.
Но Таня!.. Она снова встала передо мной, как только я перешагнул порог своего номера. Мне до сих пор чудилось здесь ее присутствие: тонкий запах духов, полные света и тепла глаза — такие же чистые, как это сияющее утренней свежестью голубое небо. Я глубоко вздохнул и обнял подушку, которая, казалось, еще хранила тепло ее мягких шелковистых волос. Я засыпал и вздрагивал от легкого прикосновения ее губ. И если бы кто-нибудь сказал мне, что это был сон, я поверил бы в это не больше, чем в сообщение о предполагающемся завтра конце света.
Праздник детской книги начался в 4 часа дня. С полтретьего я уже вертелся на выставке и, несмотря на то что довольно убедительно недоспал, был в бодром и возбужденном состоянии. Насмешливая Раечка Шумова — методист выставки, заметив что-то неладное в моем поведении, все время подтрунивала, что, мол, у Ланского сегодня подозрительная бледность, и чрезмерная взвинченность, и странная обеспокоенность, и что не иначе как он или влюбился, или ночевал в милиции. Я отшучивался и, наверное, в сотый раз предупреждал всех, выбегая куда-нибудь на минутку из зала, что, если меня будут спрашивать, я здесь и сейчас вернусь. Скоро всем стало ясно, что я жду «ее». Шутки сыпались на меня со всех сторон. Мне наперебой предлагали всякие варианты на сегодняшний вечер: кто приглашал погулять по Киеву, кто звал на очередное мероприятие Декады, кто ратовал за сабантуйчик на киевской земле. Словом, Раечкина затравка была подхвачена…
Между тем время неуклонно приближалось к четырем часам, а Таня не приходила. Праздник начался, а ее все не было. Приблизительно полчаса продолжалась церемония открытия, потом прошло еще полчаса. Зал наполнялся новыми посетителями — и я просмотрел все глаза. Но увы… Мое возбуждение медленно, но верно катилось по наклонной. Я скис окончательно и не знал, что делать. Я был настолько уверен в нашей сегодняшней встрече, что, прощаясь, даже не спросил у Тани ее телефона.
До четверти шестого я еще ждал, а потом пошел и позвонил Миле (о Зое старался не думать; кроме того, я в глубине души надеялся, что Таня все-таки придет), она как раз заканчивала работу и пообещала через полчасика подъехать со своей подругой Надей Медведевой к метро «Крещатик». Но меня задержали на выставке журналисты, и в довершение всего вдруг хлынул проливной дождь. Вымокнув до нитки, прибежал я к метро, и тут девушки обрушились на меня за «подмокшую пунктуальность». Я отговорился «насевшими на меня журналистами» и начал взахлеб рассказывать о своем путешествии по Киеву, вскользь обмолвясь о встрече с Таней.
Когда мы пришли на выставку, я не мог не обратить внимания на то, что на меня как-то лукаво-многозначительно поглядывают наши сотрудники. Я заволновался, но, не подавая вида, направился с Милой и Надей к стендам. Боковым зрением я видел, что Раечке Шумовой явно не терпится что-то сообщить мне. Я оглянулся, и она поманила меня.
