— Это наш Ленечка, — представила Мила. — А это — Валя, Лора и Костя… Ленечка, проходи, садись.
Кончилась пластинка, и Костя стал переставлять ее на другую сторону.
— Костя, мы переставим. Иди в магазин, — сказала Мила.
— Уж позвольте сначала завершить одно. Очень приятная пластинка… Вам нравится Штоколов? — как-то суетливо, перескакивая с одного на другое, сладковатым, несколько манерным голосом заговорил Костя, одновременно отвечая Миле, высказывая свое отношение к пластинке и спрашивая мое мнение.
— Да, я тоже люблю эту пластинку — особенно «Звезду» и «Утро туманное», — ответил я и тут же добавил: — Между прочим, я не нашел гастронома: очень уж у вас все здесь законспирировано. Скажите, где магазин, и я быстренько сбегаю.
— Нет-нет, уж извольте не утруждать себя. Вы наш гость, — опять замельтешил Костя.
Его манера говорить — с этакой скоротечной дробленостью фраз и суетливостью, его бесконечные «извольте-позвольте» — неприятно резанула слух. И даже внешность Кости, показавшаяся вначале красивой и импозантной, теперь воспринималась иначе. Правильные черты лица, словно размельчаясь, приобретали приторное выражение, когда он, чуть склонив набок голову, начинал ворковать мягко-напевным сладковатым говорком… Я решил не вступать в прения с «позвольте-извольте» по поводу магазина, а пойти вместе, как только он соберется. И чтобы не пускаться в разглагольствования, перевел разговор на другую тему:
— Кстати, Милочка, ты знаешь — Митька и Ляля грозятся денька на три вырваться в Киев.
— Ну да?! Неужто выберутся? Эта красотка только все грозится, — как-то отвлеченно произнесла Мила и, уходя на кухню, спросила: — А что Митька? Чем он сейчас пробавляется?
— Пока что на радио. Собирается бежать…
— Что так? Опять не поладил?
— Да нет: надоело, говорит. Мартов остается Мартовым.
— Уж действительно!
— Между прочим, — обратился я к Косте, — недавно мы с Мартовым… вы его знаете?
— Нет, не имел чести… Это по части Людмилы Петровны… Так что вы с Мартовым?
Я понял, что сказал лишнее, упомянув Митьку, да еще в компании с Милиной сестрой Лялей, и решил закруглить тему.
— Мы недавно записывали на радио Кареву с «Утром туманным»…
Костя резко перебил меня:
— Ну уж позвольте! Это вы, гуманитарии — вы ведь гуманитарий? — недопустимые вещи делаете… Нельзя же, в конце концов, разменивать ценности на мелкую монету!
— В каком смысле?
— А в смысле — ну что такое Карева? Это уж, извините… Разве я не прав?
— Думаю, что не правы. Карева — очень интересная певица, особенно в жанре жестокого романса… А запись мы делали исключительно для сравнения. Была передача о русском романсе. И «Утро туманное» там исполняли и Штоколов, и Обухова, и Карева.
— «Утро туманное», по-вашему, жестокий романс?
— Да нет же. Передача была о русском романсе вообще, — пояснил я.
— Ой, всё-то вы мудрите, — снисходительно заключил Костя, будто бы произнося в подтексте: «Э-э, шалунишки».
Я заметил, что Мила после моего упоминания о Митьке ушла на кухню и в разговоре участия не принимала, хотя, конечно, слышала все, о чем мы говорили. Валя и Лора тоже вели себя как-то странно и беседы не поддерживали, что я отнес к нашему недостаточному знакомству.
— Так где же изволит быть наша распорядительница? — опять засуетился Костя. — Я готов, а она отсутствует.
— Я открываю консервы, — ответила с кухни Мила. — Леня, помоги мне, пожалуйста. Костя, а ты иди в магазин.
— Может, ты хоть сеточку мне выделишь или напутственное слово скажешь? — не унимался седеющий говорун.
— Сетка в прихожей. А покупай на свое усмотрение.
— Ну, спасибо на мудром слове…
Я вышел из кухни, где приготовился открывать консервы, и хотел было идти с Костей, но он загородил мне дорогу и начал свои бесконечные «уж позвольте»… Наконец он ушел, а Мила позвала меня и сказала, что умышленно выпроводила Костю в магазин, чтобы без него поговорить о наших. И еще она посоветовала мне лучше не спорить с ним и, главное, не заводиться. Я ничего не понимал в этой ситуации, но чувствовал, что отношения здесь сложные.
Мила расспрашивала меня о московских новостях, о Ляле и ее семейных неурядицах, о которых я едва ли мог сказать что-нибудь вразумительное; о Мартове и его сыне Митьке-маленьком — здесь, как мне казалось, я мог дать исчерпывающую информацию, но на поверку выходило, что Мила куда осведомленнее. Словом, из этого короткого разговора я уяснил для себя больше, чем вроде бы должна была узнать от меня Мила.
Костя принес водки и гамзы. Мы сели за стол — разговор оживился.
— Ленечка, грибков! Своего засола, только уже остатки…
— Неужели в Киеве есть грибы? — удивился я.
— Еще какие!
— Позвольте, а как же! Ведь здесь… — и Костя начал объяснять то, что нужно знать о растительности Приднепровья.
— Ленечка, а ты удачно приехал. Мы ведь только позавчера вернулись с картошки. Еще не успели руки отмыть, — перевела тему разговора Мила.
— Специально распорядился приурочить начало Декады к вашему возвращению, — улыбнулся я.
— Нет, не совсем удачно, — вмешалась Валя. — Ему позавчера и нужно было прийти, когда мы уничтожали грибные припасы.
