— Эткорт, ратник: триста шестнадцать флоринов, без леопардов, без цехинов, вычетов никаких, шестнадцать леопардов и шесть цехинов по болезни, четыре леопарда и четыре цехина надбавки, тридцать один флорин за убитого коня, итого — триста сорок семь флоринов, двенадцать леопардов, два цехина.
Общество вздохнуло, услыхав, как много зарабатывает ратник. Это кажется пустяком, когда ты залит кровью холодным утром весны, бьешься с виверной и между тобой и зубами чудовища нет ничего, кроме полоски стали, но ясным осенним утром во дворе великолепного дворца такая сумма предстает состоянием. Всем, чего желает душа.
— Плюс один пай, — добавил Мегас Дукас.
— Запишите на мой счет, — сказал сидевший за столом сэр Фрэнсис, и все рассмеялись.
Пока от Эткорта добрались до Кантакузеноса, прошел почти час. Но после Дукаса процедура ускорилась, благо наемников с фамилиями дальше «Д» оказалось меньше, а нордиканцы со схолариями уловили ритм происходящего, так что если человек был готов, то он выходил, пока объявляли, сколько ему причитается, сметал серебро и золото в шляпу и возвращался, а из строя выталкивали следующего счастливца. В каждом полку нашлась пара-тройка склочников, которые сочли возможным оспорить вычеты за лечение и в наказание, но в целом окучивалось без малого триста душ в час.
Среди войска выплата жалованья стала поводом к розыгрышам и шуточкам: жены проталкивались вперед за мужниными деньгами, а потом выходили опять, уже за своими; невезучим же, которые отсутствовали — Дэниела Фейвора, например, не оказалось на месте, когда его вызвали, — помогали товарищи, кричавшие: «Он хочет, чтобы все раздали бедным!»
Вскоре после него выяснилось, что нет и Гельфреда, главного охотника и офицера войска, лица высокооплачиваемого и потому всегда пригодного для забавы.
Уилфул Убийца, имевший подлинное имя и уже забравший свое жалованье, ухмыльнулся соседу.
— Ни одного ихнего разведчика в строю, — сказал он. — Не так уж я давеча ошибся! Кто-нибудь наверняка прикарманит их денежки.
На Ханнафорде расчет прервался, и слуги с подносами раздали всем присутствующим по доброй чарке сладкой и крепкой мальвазии. Мегас Дукас вскочил на стол и поднял свою; все собравшиеся во дворе, включая студентов, воздели кубки в ответ, и Мегас Дукас гаркнул:
— За императора!
Ему вторили двенадцать сотен глоток.
Императорские слуги унесли кубки — из красной глины, с имперскими венцами из оливковых листьев, и расчет, возобновившись с Ханда, Артура, конного лучника, дошел до Зирагонаса, Дмитриоса, страдиота. Солнце садилось, воздух бодрил, и двор был набит глубоко удовлетворенными солдатами.
В согласии с установленной традицией Дмитриоса Зирагонаса — приятного вида румяного мужчину с огненно-рыжими волосами и последнего в списке — приветствовала по выходе из строя старейшая спутница войска Старая Тэм, окруженная толпой детворы. Она обвила его руками, не успел он и оглянуться да воспротивиться, ибо был родом из морейской аристократии и не привык к выходкам, которые в Альбе сходили за шутки. Он не был готов к тому, что она сунет руку в его карман, и в равной степени — к ее поцелуям, тогда как сорок ребятишек завопят, называя его «папулей» и требуя денег.
— Мой сладенький, — каркнула Старая Тэм. Она улыбалась, как беглая сумасшедшая, и облизывалась. — Такой молоденький! — гоготнула она. — Мне, милый, нужен твой самый сладкий кусочек...
Схоларии, среди которых Зирагонас слыл важной и видной птицей, глупо смеялись, пока несчастный отбивался от старой карги и детворы, а те играли свои роли столь убедительно, что менее черствое сборище пробрал бы озноб.
Зирагонас испарился, как только вырвался из их хищных рук. Он панически отступил в ряды товарищей, где и притаился, а после ему пришлось вытерпеть общий хохот, когда Старая Тэм воздела его кошелек, аккуратно срезанный с пояса.
— Кусочек-то у меня, милок! — завопила она.
Нашлось много лингвистов, способных перевести это на морейский и нордиканский.
Однако потом, когда всеобщее веселье затянулось, со стула встал Мегас Дукас, а старуха повернулась, присела в реверансе и протянула ему кошелек раскрасневшегося бедняги. Мегас Дукас вернул его законному владельцу, который не смел посмотреть окружающим в глаза.
— Джентльмены и леди, вас ждут скамьи, вино и яства. Когда рук много, работа спорится — пусть же начнется свадьба!
Он ударил в ладоши, и все разбежались по местам, определенным на утреннем построении.
Бент показался из кухонь, где он, еще четыре человека и четыре пса Гельфреда снимали пробу с мальвазии и большинства кушаний. Теперь они разошлись по башням вокруг двора, прихватив обед и вино для дежурных вардариотов — пусть выпьют и остальные солдаты.
Появились столы и длинные низкие лавки; вереница людей двинулась через двор, как танцоры, расставляя свечи из пчелиного воска в высоких бронзовых подсвечниках. Присутствующие взглянули на небо: наступление темноты сопровождалось наплывом тяжелых туч.
