— Дальше еще проще, — заверил Гурам и объяснил ей свой план. В его номере официально проживают Ираклий Цанава и Гурам Гогичайшвили, а в ее номере — Таня Корсакова и Ида Зингер. Подробные данные о каждом постояльце есть только внизу, у администратора, а на этажах известны лишь их фамилии. Утром, после смены дежурных, он, Гурам, возьмет себе фамилию Зингер, а Ида автоматически превратится в Цанаву или, если ей очень захочется, даже в Гогичайшвили. А через три дня та дежурная по этажу, которая их вселяла, или забудет, кто с кем живет, или ей помогут забыть, бодро закончил Гурам.
И начался длинный, упоительный, ни с чем не сравнимый праздник, где буквально все действительно было к их услугам. Если они обедали в «Приморской», то ужинали в «Камелии»; если днем забирались в «Москву», то вечером перекочевывали в «Лазурный» или в «Катюшу», а если не хотели рано обедать, то к пяти часам отправлялись в «Кавказский аул» и развлекались там до поздней ночи. А однажды, когда Тане и Тине осточертели рестораны, они на двух машинах поднялись на Орлиные скалы, и Гурам приготовил на углях потрясающий шашлык по-карски. У него в машине был вмонтирован стереомагнитофон, и после шашлыков с коньяком и шампанским они танцевали почти до изнеможения.
Им повезло с погодой, и утренние часы на интуристовском пляже, по мнению Тани, были поистине верхом блаженства. Она вполглаза дремала на надувном матрасе, нежась под солнечными лучами и возмещая нехватку сна, ближе к полудню, восстановив силы и ощутив желание размяться, с азартом играла в пинг-понг в паре с Гурамом против Тины и Тенгиза, а затем принимала душ и, в то время как их кавалеры удалялись в бар, чтобы не спеша выпить по коктейлю, шутливо пикировалась с Тиной, обнаружив в ней интересную и на диво ироничную собеседницу, знавшую цену меткому и вовремя сказанному слову. Положа руку на сердце, Таня нигде не чувствовала себя так раскованно, как на пляже, где ее купальник ничуть не уступал тем, что были на других женщинах, а стройное, покрывшееся легким загаром тело, судя по вязким взглядам мужчин всех возрастов, приманивало наметанный глаз куда чаще и устойчивее, чем бело-розовые окорока увешанных золотом и бриллиантами толстух, до отказа запрудивших сочинские гостиницы. Вечером же более чем скромная экипировка вынуждала не чуждую мнительности Таню мучительно краснеть и ежиться, поскольку на фоне блистательно одетых Тины и Иды она, как ей казалось, производила впечатление этакой замарашки, бог знает каким образом затесавшейся в привилегированную среду. Несомненный и разносторонний приоритет Тины ни в коей мере не угнетал Таниного самолюбия, тогда как вызывающе бесцеремонные манеры одесситки, нарочито подчеркивавшей громадную разницу в их возможностях, раздражали, бесили. Тина — пианистка, дипломант международных конкурсов, у нее, в конце концов, есть завоеванное талантом и трудом право выделяться, а что за душой у конопатой Иды, кроме спеси, денег и непомерных претензий на светскость? Гурам, как мог, успокаивал Таню, но все было без толку, пока он мельком не обмолвился о том, что Ида — всего-навсего рядовая фарцовщица. У Тани словно гора с плеч свалилась — уж кому-кому, а всяким спекулянткам и воровкам она ни при каких обстоятельствах завидовать не станет, чем бы те себя ни тешили, как бы ни украшали и в сколь обалденных нарядах ни щеголяли!
9 мая в ресторане «Каскад» торжественно отмечался Танин день рождения. Это был их прощальный вечер, так как ее самолет должен был вылететь из Адлера завтра в семнадцать десять. Во главе стола сидел Гурам, бывший у них бессменным тамадой, а рядом с ним — Таня в изумительном бальном платье, которое он купил у Иды и преподнес ей в качестве якобы общего подарка от всей компании. Может быть, тактичный маневр Гурама остался бы неразгаданным, но его случайно разоблачила Тина, за завтраком подарившая Тане очаровательную итальянскую косметичку.
— Дорогие друзья! — хмуря брови, без обычного подъема начал Гурам. — Сегодня особый день… Прежде чем пить за Таню, поднимем бокалы за тех, кто не вернулся с войны. За нашим столом шестеро, из них у Тенгиза и у меня отцы погибли на фронте, а отец Тани пришел домой на костылях и, бедный, скончался совсем молодым, не дожив до тридцати лет. Наш долг…
— Извини, Гурам, мой папа тоже погиб, — перебила его Тина.
— Халбатоно Тина, прости ради бога, что я забыл о твоем замечательном отце! — Гурам почтительно склонил голову, выдержал паузу и встал. — Почтим память этих достойных людей, пусть земля будет им пухом!
