Танин отец умер, когда ей еще не было пяти лет, поэтому она смутно помнила, как он выглядел, и представляла себе его лицо в основном по фотографиям. И, по правде говоря, почти не задумывалась о том, что обязана ему жизнью не только в утилитарном, но и в более широком смысле — как советскому солдату, вынесшему на своем горбу неимоверные тяготы войны. Негромкие, далекие от всяческой помпезности слова Гурама проникли в душу, отчего ее глаза заблестели, а горло перехватила судорога. В том, что она сейчас чувствовала, превалировала не сглаженная временем горечь утраты, а нелицеприятное, но, увы, вполне естественное ощущение собственной ущербности. Почему Гурам каждый день с неподдельной сердечностью произносит тост за родителей, которых давным-давно нет в живых, тогда как она, Таня, — стыд и позор! — вспоминает о маме лишь по мере надобности в ее помощи, а об отце и того реже — только в годовщину его смерти, когда вместе с мамой и Иринкой ездит на кладбище? Неужели из-за черствости и эгоизма? Весь вечер эта мысль без конца варьировалась у нее в мозгу, отгоняя все остальные, и как бы Гурам и Тина ни пытались развеселить ее — их усилия не увенчались успехом.
А потом была последняя, незаметно, как и все предыдущие, пролетевшая ночь, насыщенная не столько страстью, сколько безмерной нежностью с ощутимой примесью печали, последнее утро, последняя прогулка по пляжу, пятиалтынный, брошенный в море, последний обед в «Камелии» и последняя поездка на машине Гурама в аэропорт. У регистрационной стойки она расцеловалась с Тиной, кивком простилась со всеми остальными, а Гурам проводил ее до самолета.
— Желаю тебе счастья, Танечка… — через силу выговорил он, виновато опустив голову. — Сама понимаешь, у меня семья, дети.
Таня предчувствовала все это, а потому не захотела затягивать прощания. Быстро поцеловав его в щеку, она застучала каблучками по трапу и ни разу не обернулась. Ни в самолете, ни позднее, дома, она, к своему удивлению, так и не разревелась. Думала до ломоты в затылке, переживала, мучилась, но обошлась без слез. Что же, они любили друг друга и разошлись. В жизни чаще всего именно так и случается. Их роман был ярким, прошел под крикливый аккомпанемент вокально-инструментальных ансамблей московских и сочинских увеселительных заведений, а расстались они просто, без сцен, без упреков. И до самого конца не фальшивили, не изображали то, чего не испытывали в действительности, и уж подавно ни в чем не лгали друг другу. Словом, все было со всех точек зрения замечательно, но, увы, слишком коротко.
Гурам, видимо, первым ощутил неизбежность конца и не довел их любовь до ненужной агонии. А может быть, заметил, что дело далеко зашло, и вовремя нажал на тормоза? Как знать? Очень возможно, потому что у него семья, а он — человек с развитым чувством долга. Он не сказал ни единого слова о своей жене, а Таня, разумеется, ничего не спрашивала, но о детях рассказывал увлеченно, с теплом в голосе и с таким мягким юмором, какой может быть только у преданного отца. Даже если он полностью охладел к жене, детей он все равно бы не бросил. Это совершенно ясно.
Жаль, конечно, что их любовь была короткой, страшно жаль, но, с другой стороны, длинной любви не бывает, рассудила Таня, привычно прибегнув к спасительному скепсису. Длинным, а точнее, долгим может быть только счастье. В самом деле, в лучших сказках о принцессах, принцах, добрых молодцах и красных девицах все по-настоящему интересное заканчивается тем, как их ведут под венец, а дальше следует лапидарный хэппи энд примерно такого типа: они жили долго и счастливо, имели икс детей, игрек внуков и зет правнуков, и в одночасье покинули грешную землю тихими и умиротворенными, в окружении убитых горем родственников, а также волшебных и простых, но одинаково искренне преданных им животных (собак, лошадей, слонов, мулов, кошек, зайцев, львов — ненужное зачеркнуть). Случайно ли это? Едва ли. Уж кто-кто, а сказочники ведали толк в любви и счастье. К тому же, как известно, большая часть сказок — плод народного творчества, а народ редко ошибается. Разве не так?
Им выпала другая судьба, они с Гурамом не состарятся вместе и не наживут общих детей, внуков и правнуков. Их ничего больше не свяжет, кроме разве что воспоминаний о весне 1978 года. Гурам, вероятно, мог бы и не обрывать их отношений, одним махом полоснув ножом по живой ткани. Впрочем, трудно сказать, что лучше? Когда любовь вынужденно проявляется лишь в эпистолярной форме — это бессмысленная мука. Да, кстати, сантименты вообще не в характере Гурама. При всех бесспорных достоинствах он вполне современный человек, реалист, не больно-то склонный возводить воздушные замки.
