Анжелика и Сара быстро приобрели популярность среди учеников. Анжелика была красивой, Сара – богатой, и с обеими общался Эрик Шевалье. В школе, как и в жизни в целом, этого достаточно, чтобы стать кем-то значимым. В октябре Сара устраивала вечеринку по случаю своего дня рождения, и мачеха позволила ей пригласить пятнадцать друзей. По сути, четырнадцать, поскольку Ирис заставила ее включить в число гостей Жюли Дюроше. Сара с Анжеликой корпели не один час над списком подружек и самых симпатичных мальчиков, ведь его нужно было составить так, чтобы никого не обидеть. Анжелика предложила провести вечеринку в ресторане ее родителей в воскресенье после обеда – мать вряд ли была бы против. Но Ирис ответила, что это место не годится для празднования тринадцатилетия Сары и день рождения состоится на веранде их нового дома с пяти до половины десятого вечера. Было очевидно, что на вечеринке будут и сводные братья Сары, в первую очередь красавчик Эрик, поэтому все надеялись оказаться среди пятнадцати избранных.
Праздник удался. Парни с уложенными гелем волосами пахли дезодорантом, девочки с блеском на губах благоухали цветочными парфюмами. За музыку отвечал Алексис Жирар из предпоследнего класса, он собирался стать диджеем, потому и получил приглашение. Братья Шевалье танцевали со всеми девчонками под композиции
А восемь месяцев спустя, за две недели до летних каникул, Эрик праздновал в этом же месте свое восемнадцатилетие без всяких ограничений по времени и количеству гостей. Бернара с Ирис дома не было, и на веранде стоял дым коромыслом. В саду скручивали косячки, бутылки с пивом и крепким алкоголем переходили из рук в руки. Жюли Дюроше ушла с Алексисом Жераром, которого на сей раз не просили быть диджеем. Гости видели, как около часа ночи Анжелика и Сара брели, пошатываясь, по тропинке, ведущей к лодочному сараю на берегу. Они держались за руки. С тех пор никто больше не видел, чтобы они разговаривали друг с другом мирно. О том вечере ходило столько слухов, что трудно было разобраться, где правда, а где вымысел. Но абсолютно все присутствующие вспоминали потом восемнадцатилетие Эрика как лучшую вечеринку их юности. Следующие две недели в лицее Виктора Гюго только об этом и говорили. Разумеется, кроме Анжелики, которая до конца учебного года там уже не появлялась.
Анжелика привычно облизала свои вечно обветренные из-за соленого воздуха губы. Ее никогда, сколько она себя помнила, не тянуло на теплые южные пляжи. Она любила зимнее море, пустынный берег своего детства, ветер, который поднимает песок и взбивает волны. Холодный, штормовой, негостеприимный Ла-Манш, каким он был этим утром, всегда казался ей более искренним, чем бирюзовые воды Средиземного моря или Индийского океана. Во всяком случае, понятно, чего от него ожидать. Это как с людьми. Ей всегда больше нравились грубоватые и неказистые. Она никак не могла побороть чувство недоверия к холеным и красивым, всем из себя успешным, всегда с улыбкой, безукоризненно, без единого неверного шага исполняющим ритуалы социальных условностей. Сама она не вписывалась ни в какие шаблоны. Впрочем, пыталась, как ни трудно в это поверить. В надежде, что вернется отец, перестанет пить мать или что ее, Анжелику, все оставят, наконец, в покое. А потом, в одно прекрасное утро ее дочь Мия заметила: «Ты не золотой слиток, чтобы всем нравиться». С тех пор Анжелику окончательно перестало это волновать.
– Оби-Ван! Ко мне!
Совершенно мокрый золотистый ретривер, резвившийся у кромки воды, подбежал к хозяйке и стал тереться о ее джинсы. Анжелика присела на корточки рядом с псом, потрепала его по загривку и пожурила с нежностью, какой она не одаривала ни одного человека:
– Не заходи так далеко, дурачок, ты пока что плаваешь как топор!
