– …А ежели дама обронила платок, кавалер должен, грациозно склонившись, поднять его и протянуть даме с какими-нибудь приличиствующими случаю приятными словами… Наградой за это может стать лобызание дамской ручки! Учитесь, мон шер, – опять обронила платок… И так раз десять кряду!
В последний раз она не успела принять его от корнета, понадобилось срочно выйти в столовую к шеф-повару – видимо, в ее головку неожиданно пришла какая-то гастрономическая идея, и Максим со страшным удовольствием обильно высморкался в эту ненавистную тряпицу с княжеской монограммой, сунув ее затем в карман.
Через день Рубанов начал гулко кашлять, а еще через день окончательно свалился с сильной простудой. Но отдыхал и блаженствовал в одиночестве лишь до вечера. Перед сном явилась княгиня Катерина со свертком в руке и дежурной улыбкой на лице.
– Мон шер! – произнесла она, распуская сверток. – Вам непременно следует надеть эту чудную ночную рубаху.
– А ночной колпак или дамский чепчик вы не принесли?..
– Ваши шутки в данном случае неуместны, а в этой рубахе вам будет очень покойно и удобно.
– Во-первых, в вашем доме топят жарко, и я привык спать нагишом, – сопротивлялся Максим.
– Я никогда не размышляла над тем, как вы спите, моя душа, – произнесла княгиня и свободной от рубашки рукой сбросила одеяло на пол.
Рубанов действительно лежал голым и под взглядом княгини начал извиваться ужом, стараясь прикрыться.
– А была бы на вас рубаха, то вы бы быстро закрылись! – начала напяливать на него ночную сорочку.
Максим сам натянул рубаху и затравленно взглянул на мучительницу. На миг ему показалось, будто Голицына пожалела, что он уже не голый.
– А что, «во-вторых»? – неожиданно спросила она.
– В каких, «вторых»? Ах да-а! Вдруг ночью приспичит, так ведь подол не найду, – развеселил свою госпожу.
– Это еще не все! – отсмеявшись, произнесла та. – Доктор прописал вам лекарства…
– Какой доктор? Какие лекарства? Велите подать водки с царьградским стручком, и все как рукой снимет! – раскашлялся он.
– Фу, какой вы! Вам прогреться следует… Пойду скажу Мавруше насчет грелки.
– Фу, какая вы! – передразнил княгиню. – Распорядитесь лучше, чтобы грелкой была сама Мавруша.
Голицына расцвела:
– Гадкий мальчишка! В присутствии дамы говорите такие пошлости… Кстати, благодаря насморку у вас прекрасный французский прононс, не желаете ли усовершенствовать произношение? Шучу, шучу! – успокоила собравшегося стреляться больного. – Что бы вам такое дать понюхать? – задумалась она, сморщив лобик. – Следует у лекаря проконсультироваться.
– Есть хорошее средство! – облизал Максим пересохшие губы.
– Мавруша?!– улыбнулась княгиня.
– Ага! Только погоняйте ее хорошенько по этажам и пошлите ко мне понюхать, насморк как рукой снимет…
– Нахал! – от души развеселилась женщина.
«Как удивительно она любит скабрезности!» – не впервой поразился Максим.
Через два дня навестить болящего зашли друзья-корнеты. Нарышкин был сама любезность и даже поцеловал Голицыной ручку, однако Оболенский более пришелся ей по душе, случайно ляпнув какую-то мерзость.
«Они стоят друг друга!» – отметил про себя Рубанов.
Корнет постепенно учился разбираться в людях…
Перед самым Рождеством, когда голова его пылала от жара, получил письмо из Рубановки. Долго всматривался в расплывающиеся в глазах каракули, с трудом улавливая смысл. Изот сообщал ему, что все хорошо – навоза к весне скопится достаточно. «Скоро вышлю пятьсот рублей, – писал он. – Все живы-здоровы, чего жалают Вам и Кешка, и Лукерья, и Агафон… – начал терпеливо перечислять всю Рубановку. И в конце приписал: – А барыня Ольга Николаевна ушла в монастырь, куда-то в Подмосковье, но об этом она напишет вашему благородию сама».
«Какой монастырь? Причем здесь монастырь?!» – ничего не понял Максим и снова перечитал письмо, опустив приветы и пожелания… Голова гудела, словно монастырский колокол, боль в висках пульсировала и стучала, будто кто-то живой сидел там и взламывал череп, чтоб выбраться наружу. «Ушла в монастырь! Ушла в монастырь! Ушла в монастырь!..» – что-то черное ворочалось в мозгу, мешая ему спать и выздоравливать.
Болел он тяжело и долго.
Без его участия отшумело Рождество и веселые Святки, и лишь на Крещение Максим почувствовал себя несколько лучше. В комнате было жарко натоплено, и он, накинув халат, подошел к окну. Небольшой сквознячок сквозь не плотно проконопаченную раму приятно охлаждал лицо. Максим прижался лбом к замерзшему стеклу, с наслаждением впитывая кожей прохладу. Продышав пятно величиной с ладонь, стал смотреть на улицу: на торопящихся по делам обывателей, на сани, летящие куда-то в неизвестность, и на веселых мальчишек, стремящихся прицепиться к задку саней и прокатиться. «Ушла в монастырь… – уже спокойно вспомнил про письмо, – следует непременно узнать, в какой именно, и навестить», – подумал он, оборачиваясь на скрип двери.
