– Все прошло куда лучше, чем я ожидала. На самом деле было просто потрясающе.
– Большинство людей боится лошадей, если никогда прежде не сидели верхом.
– Мне тоже поначалу было страшно, – признаюсь я. – Но на Бруте мне было бы страшнее, чем на Пенни.
Селия окидывает меня взглядом, и ее голубые глаза внимательно вглядываются в мое лицо.
– Я понимаю, почему вы нравитесь Рейлану, – говорит она. – Вы честная, и для него это важно. Он не выносит лжи.
– Мы не… нас не… – я тушуюсь. Мне хочется ответить, что мы не встречаемся, но и сказать, что между нами совсем ничего нет, я тоже не могу.
– Знаю, знаю, – говорит женщина, помешивая содержимое сковороды. – Он сказал мне, что вы не вместе. Но раньше сын никогда не приводил домой девушек.
Хоть мне и не хочется, чтобы Селия толковала это превратно, я чувствую, как от ее слов во мне растекается удовольствие. Я бы приревновала при мысли, что Рейлан приводил сюда другую женщину, представлял ее своей семье и учил кататься верхом. Явных причин быть особенной у меня нет, но мне все равно приятно знать, что для парня это тоже было в новинку.
– Вот, порежьте на небольшие кусочки, – велит мне Селия, вручая холодную курицу из холодильника.
Пока я работаю над задачей, она посыпает столешницу мукой и раскатывает большой кусок теста, которое затем раскладывает на две формы для пирога, одновременно готовя на плите какой-то белый соус, от которого исходит восхитительный сливочный аромат.
– Что это будет? – спрашиваю я.
– Пот-пай, пирог с курицей, – отвечает Селия.
Я такого раньше не пробовала. Должно быть, женщина прочла это на моем лице и поспешила заверить:
– Не волнуйтесь, это вкусно.
– Не сомневаюсь, – поспешно отвечаю я. – Я не привереда.
Когда я смотрю, как она наполняет пирог нарезанной курицей, тушеными овощами и густым соусом, напоминающим подливу, я вспоминаю об одном ирландском блюде.
– Моя семья готовит что-то похожее, – говорю я. – Цыпленка в тесте.
– Действительно, – отвечает Селия, – что-то есть.
Женщина показывает мне, как выкладывать на форму еще один слой теста, а затем защипывать края, чтобы закрепить верх и низ пирога. После этого она делает небольшие надрезы на верхушке каждого из них.
– Для чего это? – спрашиваю я.
– Чтобы выходил пар, – Селия ставит пирог в духовку. – Ну вот. Через час будет готово.
Я понимаю, что стоило бы принять за это время душ и переодеться, но мне не хочется уходить из этой теплой и уютной кухни, пахнущей шалфеем и поджаренным сливочным маслом. Мне хочется еще немного поболтать с Селией.
Так что я говорю:
– Рейлан хорошо ладит с лошадьми.
– Лучше всех, кого я знаю, – подтверждает Селия. Тыльной стороной испачканной в муке ладони она убирает со лба прядь волос и слегка мне улыбается. – И я говорю так не просто потому, что он мой сын.
Я колеблюсь, надеясь, что не обижу ее своим следующим вопросом.
– Но почему он записался в армию? – спрашиваю я. – Похоже, ему здесь нравится…
Селия вздыхает.
– Так и есть… Думаю, Рейлан чувствовал, что ему надо уйти. Во всяком случае, на время.
Я хмурюсь, не понимая, что она имеет в виду.
– Рейлан рассказывал что-нибудь о своем отце? – спрашивает Селия.
– Нет, – качаю я головой. – Совсем ничего.
Я и сама обратила внимание на это умолчание, учитывая, как много парень говорил об остальных членах семьи.
Селия колеблется, словно раздумывая, как много может рассказать мне. Я видела подобное во время дачи свидетельских показаний – простое человеческое желание поделиться информацией, которое борется со страхом неизвестности последствий наших слов. Я вижу, что женщина хочет все мне объяснить, но боится разозлить Рейлана.
Наконец она говорит:
– Я выросла не в таком большом и красивом доме со всеми удобствами. Я была из тех маленьких оборванцев, которых можно встретить только на юге. У меня была всего одна пара туфель, и, когда они стали мне слишком малы, я разрезала их спереди, чтобы можно было высунуть пальцы. У меня было семеро братьев и сестер, и я была самой старшей, так что большая часть заботы о них легла на мои плечи. Добывать для младших еду было бесконечной битвой – я доставала буханку хлеба, и мы ели ее с маргарином и сахаром, если у нас был маргарин или сахар. И, когда мы съедали всю буханку, мне приходилось искать что-то еще.
Селия поджимает губы, словно морщась от воспоминаний о мучительном голоде. И я понимаю, что обильные блюда, от которых ломится стол в их доме, – это отголоски того отчаянного желания дать людям, которых она любит, как можно больше вкусной еды, накормить их досыта.
