Я прикусываю губу, внезапно охваченная воспоминанием о том, как мои пальцы перебирали его волосы, пока он целовал мне шею, а запах свежескошенной травы наполнял мои ощущения.
Зейн отворачивается, возвращая внимание к сковороде на плите, а я пользуюсь моментом, чтобы рассмотреть его. В нем всегда было что-то властное, и дело не только в фамилии. Но тогда эта аура силы не ощущалась так явно. Если бы он захотел, он мог бы превратить мою жизнь и работу в ад. Раньше он бы так и сделал. Именно этого я и ожидала. А теперь… теперь я не знаю, чего ждать.
— Ты все еще ненавидишь анчоусы? — вдруг спрашивает он, вырывая меня из мыслей.
Я вздрагиваю и смотрю на него. В его глазах вспыхивает что-то странное, что-то… что я не могу разгадать.
— Откуда ты знаешь, что я их ненавижу?
— Приму это за да, — тихо говорит он, ставя воду на огонь и бросая в нее пасту. — Тогда я не буду использовать соус Цезарь для сегодняшнего салата. У меня есть домашний медово-лимонный соус, который, я думаю, тебе понравится.
Откуда, черт возьми, он может знать такую мелочь обо мне? Я почти уверена, что даже Арчер не помнит, что я ненавижу анчоусы, а он, на минуточку, мой брат.
— Может, помочь чем-нибудь? — спрашиваю я, осознавая, что все это время просто пялилась на него.
Зейн бросает на меня взгляд и ухмыляется:
— Можешь зажечь свечи на столе, если хочешь.
Я киваю, спрыгиваю с его столешницы и направляюсь в указанную сторону… и замираю.
Стол уже накрыт. Причем так, что это скорее похоже на сцену из какого-то чертового романтического фильма. Десятки цветов, половину из которых я даже не могу опознать, сверкающая посуда, приглушенный свет. И еще одна деталь…
Он усадил нас не напротив друг друга, как обычно бывает за такими ужинами, а под углом — по обе стороны от угла стола. Так ближе. Почти слишком близко.
Зачем?
Глава 11
Удержаться и не смотреть на нее за ужином оказалось сложнее, чем я думал. Когда она застонала от удовольствия, попробовав рагу из ягненка, которое я для нее приготовил, я едва не сполз на колени — будь я не за столом, так бы и случилось. Интересно, что она скажет, если узнает, что я всю неделю доводил это блюдо до совершенства, просто потому что знал — оно ее любимое?
— Если бы я не видела, как ты готовишь, ни за что бы не поверила, что все это твоих рук дело, — говорит она, отложив вилку, ее прекрасные глаза сверкают удовлетворением. — Это даже нечестно, знаешь? Мужчины, которые выглядят так, не должны еще и уметь готовить.
Я моргаю, сердце сбивается с ритма, и я криво улыбаюсь:
— Мужчины, которые выглядят так?
Ее улыбка тут же гаснет, будто она только что осознала, что ляпнула, и ее лицо заливается румянцем.
— Я… я… я имела в виду…
Я смеюсь.
— Рад слышать, что ты находишь меня привлекательным. Это обнадеживает. Особенно в свете моих зловещих планов.
Она приподнимает бровь, забавляясь.
— Вижу, ты по-прежнему держишься роли злодея. Ты же понимаешь, что не можешь быть настоящим злодеем, если не расскажешь мне свой коварный замысел в подробностях, желательно поглаживая какую-нибудь кошку?
Я сдерживаю усмешку и стараюсь не пошлить — слишком уж напрашивается комментарий про то, что я предпочел бы гладить кое-что другое. Вместо этого наклоняюсь ближе, опираясь локтем на стол, а подбородком — на кулак.
— Вот как, моя сладкая Неземная? В таком случае тебе стоит знать, что я намерен предложить тебе десерт, но ты откажешься, потому что не любишь сладкое. Поэтому вместо него я налью тебе десертного вина… и предложу прогуляться.
Она тоже подается вперед, теперь между нами практически нет свободного пространства. Если бы я захотел, мог бы просто взять и поцеловать ее. Прошло столько лет с тех пор, как она в последний раз была вот так рядом, такой расслабленной в моем присутствии. Может, это вино, а может, просто магия этого вечера.
— Зейн, — цокает она языком. — Это совсем не звучит зловеще. Ты теряешь хватку.
Я наливаю ей бокал Москато и протягиваю его.
— Проверим?
Я протягиваю руку, и мгновение мне кажется, что она откажется. Но нет — ее пальцы скользят в мои, и она поднимается с места.
— Вкусно, — шепчет она, отпив глоток.
Я ухмыляюсь и, осмелев, сплетаю наши пальцы крепче.
Она не подозревает, как бешено у меня колотится сердце, когда я веду ее к задней двери. Не догадывается, насколько мне нравится ощущение ее ладони в моей. Сколько себя помню, она всегда заставляла меня чувствовать себя не в своей тарелке. И с годами это чувство только усиливается.
Она замирает, едва мы входим в застекленную галерею, соединяющую мой дом с обсерваторией матери.
— Куда ты меня ведешь?
Я оборачиваюсь, крепче сжимая ее руку, и начинаю пятиться, увлекая ее за собой, не сводя с нее глаз.
— Ты что, не узнаешь? Придется напомнить.
Ее губы чуть раздвигаются, взгляд темнеет.
— Я имела в виду… зачем ты ведешь меня в теплицу?
Я усмехаюсь, продолжая двигаться назад, наши пальцы все еще сцеплены.
— Это не теплица, — я качаю головой. — Мать бы убила меня, если бы услышала, что ты так ее называешь.
