– Я понимаю, что она существует. Но меня не это интересует. Понятно, что в искусстве Европы лица белые, пейзажи сплошь английские, французские или немецкие – или еще какие-то, но ведь картины – они не об этом…
– Я как-то видел работы китайского художника, который приехал в Англию. Он написал пейзаж Озерного края. Но его картина ничем не напоминала об Англии; на ней все выглядело китайским, даже горные пики выглядывали из тумана как на классических китайских полотнах.
– Это я тоже понимаю, – согласилась Джинни. – Но речь снова не о том. Тот художник видел все в традиции своей страны, только и всего. У него была эта традиция, к которой он принадлежал.
– Он, но не ты.
– Точно! Все не сводится к тому, чтобы рисовать чернокожих в технике наивного искусства. Это любой сможет. И белый художник сможет. Но мне нужен способ работать иначе…
– Как африканцы?
– Так ведь я и не африканка. Знаешь, я видела их скульптуры, ритуальные маски и прочее. Они производят очень сильное впечатление, очень мощное, но я не… не принадлежу ко всему этому. Не понимаю их значения. Все эти разговоры о предках… У меня ведь и английские предки есть, верно? Бессмысленно делать вид, будто я родом из Африки и потому должна вернуться к своим корням… Фактически, мои английские предки продали моих африканских предков в рабство. И кто я после этого? Преступник? Жертва?
– Возвращаться ты не можешь, – сказал Стюарт. – Ты должна двигаться только вперед. Но и забывать об этом не стоит. Постарайся использовать все, что тебе дано.
– Ты прав! Я именно это и пытаюсь сказать. У меня не получится притворяться самоучкой с Гаити.
– А ты бывала там?
– Нет. Какой он, этот остров?
– Там сейчас дела идут не слишком хорошо. Уже много лет, если честно. Бедность, коррупция, жестокость… Жалкое зрелище.
Джинни ничего не ответила. Слова «бедность» и «коррупция» иногда означали, что белые опять обвиняли черных в том, что те – дикари, не умеющие жить в цивилизованном мире, а ей было больно от этих мыслей. С другой стороны, Стюарт ведь побывал там и видел все своими глазами.
– Расскажи мне про вуду, – попросила она.
– Это настоящая религия. Не просто барабаны и зомби. Существует целое семейство богов, и они иногда оживают. Я их видел.
– Они оживают?
– Вселяются в тех, кто им поклоняется. Пробираются в твою голову, и ты начинаешь вести себя, как они, говорить, как они, двигаться, как они. Таких сразу узнаешь.
Стюарт рассказал Джинни о богах и богинях и о лоа: Агве, повелителе моря, Огуне, огненном боге войны и политике и Дамбале, боге-змее. Об Эрзуле, богине любви, обожающей роскошь, духи и музыку, которая носит сразу три обручальных кольца – одно от Агве, одно от Дамбалы и одно от Огуна; об Эрзуле, дающей и принимающей любовь, лоа, появления которой всегда заканчиваются печальным плачем о быстротечности жизни и неверности мужчин.
Но больше всего Джинни заинтересовали лоа Геде, бога подземного царства. Он был шутом, трикстером. Она слушала историю и понимала – на эту роль подошел бы Энди. «Как-то раз в 1920-х, – рассказывал Стюарт, – Геде вселился сразу в несколько дюжин мужчин, они все нарядились в цилиндры, фраки и темные очки и направились в Национальный дворец требовать денег. У президента не было другого выхода: он дал им то, что они просили, потому что президенту нечего противопоставить требованиям бога подземного мира, особенно если он воплощается сразу в таком количестве копий». «Отличная история для Энди», – с восторгом думала Джинни.
Но была у шута Геде и другая сторона. Его знали также под именем Барона Субботы, повелителя мертвых и могил, костей и черепов; он бродил по кладбищам и перекресткам – и именно он поднимал зомби из могил…
Джинни слушала как завороженная. Африка для нее была слишком далека, но Гаити с каждым слово все приближался: боги начали оживать. Стюарт, заметив ее интерес, нарисовал какие-то странные и сложные символы, вписанные в окружность. Было среди них и сердце, окруженное кружевом завитков и угловатыми орнаментами.
– Это веве, – сказал он, указывая на символы. – Перед приходом лоа жрецы мукой рисуют их на полу. Вот тут – знак Эрзуле… Иногда его изображают вот так, проткнутым мечом.
Он нарисовал еще один символ. Джинни поразила их красота и изящество.
– Огромное спасибо тебе, Стюарт. Однажды я все-таки доберусь туда. Отыщу остальных членов своей семьи. Французский я уже хорошо знаю, у меня по нему оценки такие же высокие, как по изобразительному искусству. Но вот креольский…
– Думаю, ты справишься. И мне хотелось бы увидеть твои рисунки.
– Конечно! Хорошо…
«Мне ведь придется и брата привести, – подумала Джинни. – Не оставлять же его одного. Ничего уже не будет как прежде».
– Как звали твою маму? – спросил Стюарт.
– Аннель. Ее девичья фамилия Батист. А что?
– Вдруг мне попадутся ее картины.
– Она только училась, насколько я знаю.
– А у тебя их нет? Рисунков, набросков?
– Нет. Нет ничего. Ничего не осталось. На самом деле, я даже не знаю, как так вышло. Может, папа что и сохранил, просто мне не сказал, но я… не знаю.
