Именно тогда она решила, что возможность работать – это лучшая возможность в мире. Лучше даже возможности узнать, кто ты на самом деле и чем должен заниматься.
Медленно возвращаясь домой в сумерках, Джинни гадала, было ли ее матери знакомо это ощущение. Те утраченные картины… Вот бы отыскать их! Вдруг они смогли бы дать ответ на тот невысказанный вопрос Стюарта, помогло решить, как ей писать, как найти свою собственную технику.
Тем вечером она чувствовала себя сильной; сильной и уверенной. Набросок занял место на стене комнаты, возле двери и, переодеваясь ко сну, Джинни не сводила с него взгляд. Рисунок был хорошим. И рано или поздно она сможет отыскать язык, на котором сможет выражать себя, даже если этот язык ей придется придумать самой.
Уже засыпая, она подумала: что, если картины все еще в Великобритании? Вдруг мамина семья не захотела увозить их на Гаити? Вдруг они так и лежат где-то на складе или в галерее. Все возможно, ведь папа мог скрывать и еще что-нибудь.
И вот наступила среда, но история не получила развязки. Папа уехал в Ливерпуль, но после похорон позвонил и сказал, что вернется без Роберта: он приедет с Венди Стивенс на следующий день.
Приговор отсрочен, но Джинни только злилась. И что теперь делать с дополнительным днем свободы? В итоге большую его часть она провела у Рианнон: оставила папе на столе записку и ушла к ней ночевать.
К тому моменту между ней и отцом установилось некое подобие перемирия. А как иначе: нельзя было допустить, чтобы Роберт приехал и увидел, как в его новой семье все злятся друг на друга. Теперь они разговаривали, но не слишком часто, и ничего нового о Роберте папа ей так и не рассказал. Джинни знала, что он тихий, замкнутый, вежливый и у него темные волосы. Все равно, что чистый лист, и на нем она рисовала собственные образы: то холодного, злого, надменного узурпатора, то перепуганного, потерянного, несчастного мальчика, потерявшего мать. Последний, правда, был больше заслугой Рианнон, но у нее и о происхождении Джинни было совершенно другое представление – гораздо более приятное. По ее словам, ужасно романтично, если твои родители не были женаты, ведь это явно подтверждает, что они страстно любили друг друга, и ты тому подтверждение. Роберт же был данью традиции. Но Джинни это не убедило.
Весь четверг прошел в нервном ожидании. Венди Стивенс с Робертом должны были приехать в половине шестого, папа обещал вернуться с работы пораньше и встретить их. Джинни отпросилась со смены в яхт-клубе и провела день с Рианнон: они вместе накрывали на стол. Нашли единственную скатерть, отгладили ее, выставили чайный стол на лужайке, нарезали хлеб с коринкой, выставили масло, сконы, джем, имбирный пирог, достали фарфоровый сервиз, купленный несколько лет назад и с тех пор стоявший без дела. Это была ее идея, ее вклад. Папе она ничего не сказала.
– Комнату его приведем в порядок, когда он приедет, – решила Джинни. – Пускай сам выберет все. Думаю, это лучшее решение.
– А что, если ты в него влюбишься? – спросила Рианнон. Она лежала в гамаке, наблюдая, как Джинни переставляет чашки и блюдца. – Такое ведь часто случается.
– В каком смысле?
– Если разлученные братья и сестры потом встречаются, они часто влюбляются, – беспечно заявила Рианнон. – У них же очень много общего, и это просто невозможно контролировать. Возникает неудержимое сексуальное влечение…
– Не говори глупостей. Большей чепухи я даже от тебя еще не слышала.
– Как хочешь, но потом не говори, будто я тебя не предупреждала. Боже, мне пора. Они вот-вот приедут.
Она выбралась из гамака, но Джинни толкнула ее назад.
– Подожди! Я только что вспомнила! Разрушенный мост!
– Ну да, а что?
– Дафидд Льюис рассказал мне его историю. Ты знаешь, что там произошло?
– Какая-то автокатастрофа, – покачала головой Рианнон. – Нет, не знаю. И что же там случилось?
Джинни пересказала ей историю, которую услышала от Дафидда, – об оставленном ребенке и о куртке, подбитой мехом, о том, как куртка исчезла, а ребенок умер, – чувствуя, как покалывает глаза от подступающих слез. К счастью, Рианнон ее слова потрясли не меньше. Но Джинни добавила еще кое-что.
– На ярмарке я видела Джо Чикаго. Вблизи. И видела его куртку – она подбита мехом…
– Ну это же ерунда! Не мог это он быть.
– Мог.
– Да перестань. Это безумие…
– Послушай, он ведь бы в тюрьме, так?
– Да, но…
– Все это, по словам Дафидда, случилось примерно пятнадцать лет назад, а Джо Чикаго лет тридцать, не меньше, так что в то время ему могло быть как раз пятнадцать или даже больше… Он легко мог совершить это преступление.
Рианнон посмотрела на нее с сомнением.
– Понимаешь…
– Что? Я уверена, что права. Именно за это его и посадили.
– Понимаешь, я не уверена в том, насколько это все правда. Ну то есть… разве кто-то уйдет вот так, оставив ребенка в машине?
