– Должно же быть хотя бы что-то. Ничего не пропадает бесследно; многие картины сохраняются годами, а потом кто-то находит их на чердаке и продает за миллионы фунтов. Я уверен, где-то до сих пор можно отыскать ее работы.
Джинни посмотрела на него с удивлением. Она никогда не задумывалась об этом, но Стюарт ведь абсолютно прав.
– Точно, – выдохнула она. – Конечно! Наверняка. Она бы их не выбросила, а он…
– Будем внимательно смотреть по сторонам, – кивнул Стюарт.
Джинни допила кофе и ушла, оставив его читать воскресную газету.
Однажды Джинни и папа решили, что раз баранину есть небезопасно – она радиоактивная, а кусок говядины может наградить тебя коровьим бешенством, в качестве основного блюда воскресного обеда остается только свинина; потом, правда, обнаружилось, что и свиньи болеют какой-то загадочной и страшной болезнью. Но они все равно ели свинину, и именно ее папа доставал из духовки, когда она вернулась домой.
– Голодна?
– Ага. Наверное.
– Кто этот мужчина из дома-лодки? – спросил папа, стоило им сесть за стол.
– Его зовут Стюарт. А ты меня видел? – удивилась Джинни; не шпионил же он за ней, в самом деле.
– Я ходил смотреть лодку.
– Это друг Энди.
– Тогда все в порядке.
– А зачем ты ходил смотреть лодку?
– Подумываю купить. Может, какую-нибудь маленькую для начала. И будем все вместе учиться ходить под парусом, чтобы у нас было общее занятие, новое для всех. Иначе Роберту придется подстраиваться к рутине, которая сложилась без него.
Джинни макала кусочек мяса в яблочный соус и молчала. Наверное, папа неплохо придумал.
– Скажи мне, – попросила она, наконец, – остались ли после маминой смерти какие-нибудь ее работы? Рисунки, картины?
– Нет. К сожалению, осталось очень мало. Думаю, их отправили ее семье.
– Думаешь? Мне казалось, у тебя был полный дом ее вещей. Разве она не завещала их тебе… или мне? Или как там это делается?
Папа молча доел свой кусочек мяса, подошел к холодильнику, открыл новую упаковку пива, достал стакан, налил себе выпить и вернулся за стол. Что-то в его поведении заставило Джинни отложить нож и вилку. Она устремила на отца выжидающий взгляд.
– Я хотел рассказать тебе обо всем позже, когда ты подрастешь, но нет никакого смысла и дальше хранить этот секрет. Уже слишком поздно: сейчас приедет Роберт и… Так вот…
Он набрал в грудь побольше воздуха. Джинни заметила, как пульсирует у него на лбу вена.
– Есть несколько причин, почему я не говорил с тобой раньше о Джанет и Роберте, и одна из них заключается в том, что сначала мне нужно было признаться тебе кое в чем еще, а я хотел держать это в тайне как можно дольше. И это касается Маман. Нужно было раньше рассказать, конечно, но я и подумать не мог, что все так обернется… Понимаешь, мы с Маман не были женаты. Женат я был на Джанет. Именно поэтому я не мог… Ладно. Я был женат на Джанет, у нас был сын, Роберт, а потом я встретил твою Маман, Аннель. Ту, которая была мне предназначена. Наш с Джанет брак… он не сложился и сложиться не мог. Я был глуп и молод. А потом родилась ты. Аннель вдруг умерла. Естественно, я… Я должен был растить тебя. Больше было некому. Так и получилось, что нас всегда было двое. Если бы… Если бы Джанет не заболела, я рассказал бы тебе все это позже. Прости, что приходится делать это сейчас – вот так, вынужденно. Понимаю, трудно осознать все это до приезда Роберта. Понимаешь, о чем я? Поэтому ответ на твой вопрос о маминых картинах звучит так: если они и остались, их упаковали и отправили ее родственникам на Гаити. У меня почти ничего не было. Кроме той фотографии. Прости, Джинни, мне жаль.
«Все новые и новые сюрпризы, – ошарашенно подумала Джинни. – Сначала у меня появился давно потерянный брат, а теперь оказывается, что это он папин правомерный сын. Нет, стоп, другое слово. Законный. Законный сын».
Роберт был законным ребенком, а она нет. Она родилась вне брака. Бастард. Таких детей в былые времена называли бастардами.
Сейчас, конечно, те времена давно прошли, и никто не обращает внимания на подобные истории, вот только Джинни прямо чувствовала, как обстоятельства отталкивают ее куда-то на самый край. Она так тщательно растила в себе сочувствие к Роберту, но оно моментально исчезло (а значит, никогда и не было искренним). Да и как сочувствовать этому пока незримому подменышу, который оттолкнул ее прочь, оказался белым сыном белого отца, законным наследником в законном браке, а сама она превратилась в дитя порока, интрижки с женщиной, которая только и остается, что на завтрак…
Обед Джинни так и остывал нетронутым. Папа тоже ничего не ел.
– Этот Роберт… Когда он приедет? – спросила Джинни. Голос ее дрожал.
– Похороны в среду. Я поеду на них и вернусь с ним вместе. Джинни, он милый парень. И ни в чем не виноват…
– Разумеется, – жестко перебила она. – Наверное, тут вообще никто ни в чем не виноват. Наверное, дети просто появляются, как корь, например. Невозможно же предсказать это, да? Совершенно невозможно…
