Никогда в жизни Джинни не испытывала такой ярости, не поражалась так себе и ему – и всему происходящему. Оттолкнув тарелку, она резко встала.
– Ты не понимаешь…
– И как я должна понять, если ты ни черта мне не рассказываешь? – набросилась на него Джинни.
– Подожди…
– Чего ждать? Что ты мне еще собираешься рассказать? Что нашел меня в канаве, может?
– Послушай… Я знаю, нужно было поговорить с тобой раньше, и я уже извинился. Теперь я понимаю…
– Поздновато, тебе не кажется? Что еще ты скрываешь? И что еще я потеряю из-за него?
– Ничего! Джинни, ты ничего из-за него не потеряешь, прошу, Боже…
– Но я уже потеряла!
– Это не так. Пойми, для нас ничего не изменится. Мы с тобой семья и всегда ею будем. Это он все потерял, ему сейчас плохо.
– Думаешь, я этого не понимаю? Просто мне очень бы хотелось знать, что еще ты от меня скрыл… Ведь есть же еще что-то? Все, что ты рассказывал про Гаити – это ведь тоже неправда? Мама на самом деле с Ямайки приехала, да? А она вообще существовала? Или ты взял меня в детском доме? О, я знаю: она не была художницей, да? Работала в каком-нибудь магазине продавщицей, а ты ее заметил, когда носки покупал, но в результате родилась я…
– Джинни, это все бессмысленно. Если бы ты только знала, как я хочу…
– Мне все равно, чего ты там хочешь, пап, вот честно.
– Хотя бы позволь мне…
– Ты даже картины ее не сохранил! Хотя бы одну!
Отпихнув стул, Джинни выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь, и бросилась на пляж – подальше от дома, подальше от слов и от него.
Правда, ответа на вопрос, занимавший ее сейчас больше всего, у Джинни так и не было. Какой он, все-таки, этот ее брат? Она хотела спросить это у папы, когда тот вернулся, но пожалела его тогда и не стала поднимать эту тему; потом хотела спросить утром, но он ушел, а теперь они не будут разговаривать, пока кто-нибудь не сделает первый шаг к примирению. Джинни и ее отец так редко ссорились, что сейчас она чувствовала себя не в своей тарелке. Состояние конфликта было ей незнакомо, и она невольно прокручивала в голове сказанные в гневе слова, гадая, не было ли среди них чего-то непростительного.
Но папа все равно виноват, решила она, сидя среди дюн, зарывшись босыми ногами в горячий песок. Он не имел права хранить этот секрет. И ей следовало бы догадаться…
Когда узнаешь о себе что-то такое, что остальные знали, но не говорили, всегда чувствуешь себя глупо: как будто все это время кто-то посмеивался за твоей спиной, считая наивной. Папа все знал, Джанет знала, Роберт знал, – все знали, что папа не был женат на маман. Все знали, а Джинни не знала. Из-за этого она злилась, чувствуя себя одураченной и очень несчастной.
Она пряталась среди дюн до пяти часов вечера, то задремывая, то просыпаясь, спускалась к каменистым бассейнам, иногда по полчаса или даже дольше разглядывая какую-нибудь морскую актинию, и вернулась домой в половине шестого только потому, что пора было отправляться на работу в яхт-клуб.
Посетителей по воскресеньям в ресторане почти не было, поэтому можно было бы поймать Энди и поговорить с ним, вот только он – редкий случай! – был подавлен и сердит; а может, просто мир сошел с ума и злился сам на себя. После смены Джинни отправилась домой, но быстро заметила, что шагает все медленнее и медленнее, надеясь, что время вовсе остановится и не придется возвращаться.
Папа в полглаза смотрел телевизор, но большая часть его внимания была поглощена разложенными на коленях бумагам.
– На кухне есть салат, – коротко заметил он.
– Я поела в яхт-клубе, – ответила Джинни, на секунду замерев в дверном проеме.
Повисшая между ними тишина на мгновение будто завибрировала. Если бы он поднял глаза и посмотрел на нее, чары бы спали – но он этого не сделал.
Джинни притворилась, будто наблюдает за происходящим на экране, а потом вышла из комнаты, захлопнув дверь.
На самом деле поесть в яхт-клубе ей не удалось, и в обед тоже – из-за ссоры, поэтому теперь Джинни очень хотелось есть. Впрочем, к салату она все равно не прикоснулась, а вместо этого отрезала себе кусок хлеба, густо намазала его арахисовым маслом, взяла блокнот для эскизов и уголь и ушла на центральную дорогу.
Там, устроившись на стене в золотых лучах заката, она попыталась передать на бумаге то, как дорога серой рекой бежит среди поросших травой склонов холмов, то петляя, то ныряя в лощину, то снова поднимаясь по склонам. Уголь подходил для таких рисунков гораздо лучше карандаша: толстую линию сложно было растушевать, раздвинуть пальцами, передавая текучесть образа. Эти места были и оставались царством Джинни, которое она не могла потерять, царством, не принадлежавшим ей по праву рождения, а завоеванным любовью и талантом – потому что иногда, окидывая свои работы непредвзятым взглядом, Джинни понимала: она талантлива. И в этом наброске тоже была жизнь. Он отражал не только дорогу, но и чувства художницы, передавал движение, беспокойство и энергию.
