Разрушенный мост полностью

– И вы еще учитесь? Тогда приезжайте сегодня вечером. У нас будет закрытая презентация, ничего особенного, никаких формальностей и прочего. Приходите, присоединяйтесь. Чем больше народу, тем веселее. Как вас зовут?

– Джинни Говард. Спасибо большое! Кто меня пригласил?

– Пол Чалмерс, я владелец галереи. Я про вас не забуду. Приходите, может, и с самой художницей пообщаетесь. Она приедет позже. Увидимся около семи.

Джинни ошарашенно повесила трубку. Чужие мечты об идеальной жизни привели ее сюда, отступать было уже нельзя.

Галерея L’Ouverture оказалась совсем недалеко от доков. Перед отправлением из Честера Джинни успела купить на вокзале карту Ливерпуля, и все время в поезде то изучала ее, то невидяще смотрела в окно, иногда улыбалась, не в силах сдержать внутри чувство, до смешного напоминающее счастье. Дорога от станции Лайм-стрит до галереи заняла двадцать минут. Все, что Джинни увидела по дороге, прошло мимо ее сознания.

В пять минут седьмого она уже была на месте и усилием воли остановилась и осмотрелась, чтобы хоть немного успокоиться. Узкая улица, на которой находилась галерея, казалось, прожила две разных жизни, и следы каждой до сих пор были отчетливо видны. Сначала тут были офисы процветающих компаний, занимавшихся морскими перевозками и торговлей хлопком. На смену им пришли редакции заштатных газетенок и пыльные ателье. Теперь тут начиналась третья эпоха: время размытых, но модных понятий вроде дизайна и стиля, дорогих бутиков, архитектурных бюро и – разумеется – галереи L’Ouverture.

Галерея оказалась длинным зданием со стеклянной витриной, в которой были выставлены скульптуры. На серо-желтых стенах висели картины, но Джинни шла по противоположной стороне улицы и не могла их как следует разглядеть. Зато ей было видно, как внутри кто-то ходит.

Она перешла улицу. Сердце так стучало в груди, что его, наверное, было слышно в соседней винотеке. На двери галереи висела афиша выставки. Джинни посмотрела на нее, потом постучала по стеклу. Человек внутри повернулся и помахал ей рукой.

Это был мужчина лет тридцати, чернокожий и довольно тучный, в костюме, очень похожем на те, что продавались в дорогом магазине по соседству. Когда он заговорил, Джинни с удивлением поняла: это ему принадлежал мягкий голос с шотландским акцентом, и тут же разозлилась на себя за то, что удивилась. А потом задумалась: неужели и те, кто говорит с ней, сразу понимают, что она из Уэльса.

– Вы Джинни Говард, – сказал мужчина.

– А вы мистер Чалмерс? Спасибо за приглашение. Передать не могу…

– Всегда рад. Я тоже когда-то был студентом. Заходите. Можете помочь мне, если захотите.

Он накрывал небольшой фуршет – точнее, снимал прозрачную пленку с блюд, которые уже были готовы: тарелок с салатом и холодной пиццей, жареной курицей и разнообразными закусками с карибским колоритом. Джинни он попросил достать из картонной коробки и расставить на столе бокалы для вина, а потом разложить салфетки между стопками одноразовых тарелок. Она словно вернулась в яхт-клуб, и тут же виновато понурилась: Энджи ждет ее сегодня, а она не придет и даже не предупредила. Еще Джинни поняла – хотя уже не так виновато, – что папа будет искать их с Робертом… Нет, слишком сложно. И Джинни решила пока не думать об этом.

Пол Чалмерс о чем-то ее спросил.

– Нет, мой папа – англичанин, – ответила она, собравшись с мыслями, – а мама приехала с Гаити, потому мне и интересны… Я видела несколько работ Аннель Батист в журнале. Не помню точно, в каком-то американском. И сейчас, когда увидела анонс, я поняла, что просто не могу пропустить выставку. Вы очень помогли мне…

– Аннель – звезда выставки, но мы не акцентируем на этом внимание. У нас много и других хороших работ. Ее картины выставлены в большом зале, вон там. Хотите занести рюкзак в кабинет? Он за той дверью, и налево.

За дверью оказался узкий коридор, на деревянном стенде лежало несколько картин без рам. Ковер на полу тоже был серо-желтым, как и стены. Все казалось очень новым и очень чистым. Джинни оставила рюкзак в маленьком кабинете, заметила рядом дверь в туалет и забежала туда, не в силах больше бороться со странным ощущением в желудке. Ее стошнило.

Потом она сидела на полу, сжавшись в комок и трясясь, как от озноба, и думала о том, что не стоило сюда приходить. Если бы только мама Роберта не умерла. Если бы только Джинни никогда не пришлось узнать о нем, не пришлось потревожить эту чудовищную паутину лжи.

Впрочем, это продолжалось недолго. Так или иначе, она уже проделала такой путь. Через час они с мамой встретятся. Джинни встала, умылась и вернулась в галерею.

Пол Чалмерс разговаривал по телефону, поэтому она сразу прошла в большой зал, где были выставлены картины ее матери.