Когда Джинни впервые начала интересоваться историей искусств и живописи, отец купил ей большую книгу, в которой были сотни репродукций разных картин. Она читала и перечитывала ее, испытывая нечто большее, чем восторг. Это чувство напоминало скорее жадность. Джинни буквально впитывала все, что эти страницы могли рассказать ей о Возрождении, импрессионистах, кубистах, Боттичелли, Моне и Пикассо; она дышала этими именами как кислородом, хотя прежде и не подозревала, что в нем нуждается. Среди множества картин ей особенно запомнились две: «Аранжировка в сером и черном» Уистлера – портрет матери, которую он изобразил сидящей на стуле с прямой спинкой, и «Вид Толедо» Эль Греко. Она до сих пор помнила свою реакцию на них: Джинни тогда на секунду забыла, как дышать, потрясенная сочетанием форм и красок. Она буквально испытала шок.
То же самое случилось, стоило ей взглянуть на большую картину, занимавшую почти всю дальнюю стену. И эта реакция была искренней, она не имела отношения к тому, кто написал это полотно, только к самому его содержанию. Это был шедевр. На холсте был изображен черный мужчина средних лет в броской униформе, украшенной медалями и эполетами, падающий на красный ковер в роскошно обставленной комнате. Смерть застала его за обедом: на столе все еще стояла тарелка желтого супа. Позади него через открытые окна и двери наблюдала за происходящим целая толпа: белые и черные, старые и молодые, богачи и бедняки. Некоторые держали в руках предметы, которые позволяли определить род их занятий: вот банкир с пачкой купюр, вот наркоман со шприцем, вот торговец оружием с пистолетами, крестьянин с цыплятами. Выражения их лиц подсказали Джинни, что все эти люди были либо жертвами, либо пособниками умирающего.
Все это было важно, но не менее важным казалось странное сочетание цвета, выбранного художницей для ковра – красного с оттенком желтого. Зритель сразу понимал, что это не случайно, и догадывался – суп отравлен. Яркий красный цвет ковра, служивший фоном, как бы отделял фигуру умирающего от всех остальных, кто был изображен на картине. Человек будто тонул в луже крови, должен был вот-вот скрыться из виду. Было и еще кое-что, что не так просто оказалось выразить словами: расположение форм на холсте. Те же элементы, размещенные иначе, тоже сложились бы в интересную композицию, но именно в этом порядке они ошарашили Джинни так, что ей пришлось опереться на стену рукой, чтобы перевести дух.
– Расскажите мне, почему это хорошая картина, – произнес Пол Чалмерс, остановившись за ее спиной.
И она попыталась выразить свои переживания и наблюдения. Попыталась объяснить, как точно эта изобразительная манера передает европейскую традицию, оставаясь при этом инструментом истории; и как она вся при этом про чернокожих и их общество, и как повлияла на нее лично.
Пол внимательно слушал, иногда кивал.
– Думаете, то, как пишет человек с черной кожей, отличается от того, как пишет человек с белой? – спросил он, когда Джинни умолкла.
Ей словно задали мучивший ее все это время вопрос. И сейчас, стоя перед картиной, написанной ее матерью, она подумала, что начинает нащупывать ответ.
– Нет… Дело не в том, как они кладут краску на холст. Нет. Даже не в том, как они все воспринимают. Правила перспективы от цвета кожи тоже не меняются. Но… понимаете, мы никогда не видим только картину. А, возможно, стоило бы… Не знаю. Но то, что мы чувствуем и думаем, глядя на чужие работы… эти эмоции и мысли – часть того, как мы ее видим, верно? Мы на все смотрим через призму собственных знаний. И игнорировать их не можем, потому что они – часть нас.
– Продолжай.
– Когда я ее увидела, то сразу вспомнила Эль Греко. «Вид Толедо». Вы слышали о нем? Значит, «Вид Толедо» – часть опыта, который мне дала эта картина. Она – часть европейской традиции и говорит на том же языке. Но вместе с тем… Видите вон тот знак? Который рисует мелом на стене мужчина?
– Что это?
– Это веве Эрзуле.
Джинни перевела на Пола взгляд, но он явно не понимал, о чем речь. Объяснив ему, что это, она добавила:
– Это ведь тоже важно. Я не знаю, кто был этот человек, кто такой полковник Пол и что он сделал, но могу сказать, что любовь переживет его. Наверное, смысл примерно такой. К тому же, это особый знак для тех, кто знает об Эрзуле. И знает о вуду… – она помедлила, пытаясь нащупать мысль, которая привела ее сюда. – Я не могу отказаться от всего, что знаю, и думать только о сочетании форм и цветов. Мне нужно принять все это, увидеть картину и глазами, и разумом, и, если мой разум знает, какого цвета кожа художника… тогда, наверное, разница между искусством черных и искусством белых существует. Когда на продажного черного политика вам указывает человек с тем же цветом кожи, вы понимаете, что им руководит не расизм. А вот когда это делает белый… трудно сказать наверняка, если вы не знаете их обоих. Я, кажется, не слишком ясно выражаюсь…
Пол Чалмерс слушал ее и хмурился.
– Где вы учитесь?
– Хм, – Джинни покраснела. – В школе. Я сказала, что учусь, так вот, я учусь в школе.
– А после школы?
