– Сначала ты будешь сидеть в углу, тихо и незаметно. Тогда он попросит тебя пойти туда, где он быть не может или не хочет. Чтобы посмотреть и доложить ему, что ты видела. Ты будешь шпионить за его политическими противниками, его генералами, союзниками – и, возможно, за его врагами. Каждое задание будет опаснее предыдущего. – Я сжала ее крепче, уже чувствуя, как она ускользает. Я уже могла представить, как Дэвидсон убеждает ее проверить лагерь рейдеров или двор военачальника прерий. – Ты тень, любимая. Просто подумай, для чего он будет тебя использовать.
Она вытащила свои пальцы из моих ладоней.
– Наши способности – далеко не все, чем мы ценны, Самос.
Я помню, как ее голос при этих словах задрожал от боли, такой резкой и решительной. Я ожидала, что она тут же отправится в кабинет премьер-министра и согласится на его предложение. Но тогда она этого не сделала – и не сделала до сих пор. Прошел долгий месяц с тех пор, как он предложил ей постоянную работу в Монфоре. Как бы ей ни хотелось обосноваться в горах, она все равно ждет.
«Для тебя».
Я откидываю голову, прислоняясь к стенке самолета. Сдерживать ее несправедливо. Совсем скоро нам обеим придется приступить к своим обязанностям. И она права: она уже это делала. Делала в более опасных условиях, с худшими последствиями.
«Неужели премьер-министр не защитит ее?»
«Не будь такой наивной, Эванжелина».
Монфор – не Норта, но и в Монфоре есть свои опасности.
– Тебе нужно отдохнуть, – шепчет Птолемус через проход, вырывая меня из моих мыслей. Он не отрывает взгляда от бумаг, обрывки которых покрыты его неряшливыми каракулями. Наши речи в любом случае не будут долгими, но его отречение все равно дается ему с трудом. Единственными источниками света в самолете являются его крошечная лампа и слабое освещение на потолке и в кабине.
Делегаты Монфора дремлют, сгрудившись в задней части воздушного судна, чтобы дать нам пространство.
Я качаю головой, не желая говорить и беспокоить Элейн. Рен тоже замерзла в прохладном воздухе самолета, растянувшись на сиденьях лицом к Птолемусу, свернувшись калачиком под меховым одеялом, из-под которого виднелась только ее голова.
В слабом свете лампы я вижу, что брат бросает на меня косой взгляд. Смотрит слишком долго. Мне никуда от этого не деться. Я могу только позволить ему смотреть.
Интересно, существуют ли еще Разломы. Даже не представляю, какой беспорядок творится дома после смерти отца. Серебряные дворяне сражаются, чтобы заполнить оставленную им дыру. Красные поднимаются, чтобы присоединиться к Гвардии, или к Штатам Норты, или найти свое собственное место в этом мире. Отчасти я надеюсь, что обширное поместье было сожжено дотла. Отчасти мне до боли хочется увидеть комнаты из стали и стекла, выходящие окнами на марширующие холмы и долины.
Я думаю кое о чем еще – и моя грудь сжимается. Я не хочу задавать этот вопрос, но мне кажется, что я оказалась на краю водоворота. Но он всегда меня затягивает.
– Как думаешь, она будет там? – хриплю я, и Элейн шевелится, но не просыпается.
Взгляд Птолемуса становится острее, он поднимает бровь.
Слова с трудом сходят с моих уст.
– Наша мать?
Он не отвечает.
Он не знает.
Я жду, что меня будет разрывать от чувства стыда. Сожаления. Облегчения. Страха. Но когда я ступаю на взлетно-посадочную полосу аэродрома и впервые вдыхаю воздух Разломов, единственное, о чем я могу думать, – зубы. Волчьи зубы. Которые прижимаются к моей шее, не разрывая кожу, но удерживая меня, приковывая к месту.
«Я прошла всего несколько футов».
На долю секунды я снова оказываюсь на полу, прижатая щекой к холодной плитке. Мои родители нависают надо мной, их лица одинаково кривятся от отвращения. Я предала их. Я напала на своего отца. Я попыталась сбежать. Но у меня не получилось уйти далеко – об этом позаботились волки моей матери. При желании она могла заставить их разорвать меня на части. Ларенция Серпент – не та женщина, с которой можно шутить, хотя я, определенно, пыталась.
Только благодаря Птолемусу рычащие волки не потащили меня домой за лодыжки. Если бы он не вмешался – не напал на моего отца и не убил волка, который удерживал меня на месте, – и думать не хочу, что бы со мной сейчас было.
«Я вернулась», – думаю я, глядя на холмы, возвышающиеся вокруг аэродрома.
Осень пришла и в Разломы, окрасив зеленые леса в оранжевые и красные краски. Листья шелестят на легком ветру, а по верхушкам деревьев пляшут лучи утреннего солнца. Вдалеке я с трудом могу разглядеть раскинувшийся на гребне холма Ридж-хаус. Отсюда он кажется маленьким и незначительным; темное пятно на фоне более ярких цветов.
