Разрушенный трон полностью

– Полагаю, должность профессионального метателя оскорблений уже занята.

– Нет, они придерживают место для Бэрроу – и отдадут его ей, когда ей надоест любоваться горами, и она вернется сюда.

При этой мысли я начинаю смеяться. Мэра Бэрроу, которая приветствует каждого, кто прибывает в Монфор, резким замечанием или остроумной фразой. Безусловно, это было бы великолепно. Птолемус смеется вместе со мной, но его смех очевидно натянутый. Ему не нравится, когда я говорю о Мэре или о семье Бэрроу. В конце концов, он убил одного из них, и ни одна епитимья этого не искупит. Даже если бы Птолемус Самос стал самым стойким борцом за равенство Красных, даже если бы он спас целую лодку новорожденных Красных младенцев, это все равно не уравновесило бы чашу весов.

Должна признаться, они все еще меня беспокоят. Бэрроу и генерал Фарли. Мы должны им жизнь, и хотя Мэра обещала не требовать возвращения этого долга, мне интересно, могут ли другие однажды попытаться его вернуть.

«Не то чтобы они могли что-то сделать. Птолемус такой же солдат, как и все мы».

И он определенно похож на солдата в своей тренировочной форме. Ему доспехи и оружие идут больше короны и нарядов. Такая жизнь ему подходит. Я надеюсь.

– А что ты? – спрашиваю я.

Он быстро отвлекается от аптечки, радуясь смене темы. После отречения мы с ним будем в одной лодке. У премьер-министра и его правительства нет причин кормить и содержать нас, если мы больше не являемся высокопоставленными лицами.

– Я не возражаю против патрулирования, – говорит он. Мое сердце подпрыгивает от перспективы служить рядом с ним, но я вижу, что он не придал этому особого значения. – Я могу выбирать подольше.

– Почему? – морщу нос я. – С бывшими королями обращаются лучше, чем с принцессами?

Потерянный титул беспокоит его не так сильно, как меня. Он отводит глаза и бросает на меня озорной взгляд. Даже шаловливый.

– Рен – целительница. Она уже устроилась на работу. Я могу не торопиться.

– Птолемус Самос, домохозяин, – восклицаю я. Он только усмехается, и его щеки заливает румянец. – Ты ведь собираешься на ней жениться?

Румянец распространяется. Не потому, что он смущен. Моего брата можно было бы назвать почти легкомысленным.

– Думаю, весной, – говорит он, поигрывая одним из своих колец. – Когда растает снег. Ей понравится.

– Да, понравится.

Что ж, теперь нам определенно есть чего ждать.

Его улыбка слегка угасает, смягчаясь вместе с его голосом.

– А ты? – спрашивает он. – Ты можешь сделать это здесь.

Мое сердце подпрыгивает в груди, и мне приходится прочистить горло.

– Да, могу, – просто говорю я, и, к моему великому облегчению, Птолемус не пытается продолжать эту тему. Неважно, как много я думаю об Элейн, как сильно бы мне хотелось однажды жениться на ней – сейчас не время. Мы слишком молоды, осваиваемся в новой стране, наши жизни только-только вошли в спокойное русло. Наши пути далеки от избранных.

«Откажись от предложения Дэвидсона, Элейн, – мысленно умоляю я. – Скажи ему «нет».

– Что за взгляд? – резко говорит Толли, читая по моему лицу.

Я медленно выдыхаю. На самом деле меня беспокоит не работа, а что-то другое.

– Элейн говорит, что я прячусь.

– Ну, она ведь права, да?

– Большую часть времени я ношу металлические шипы, меня довольно сложно не заметить, – огрызаюсь я. Для пущей убедительности я указываю на все еще кровоточащий порез у него над глазом. Брата это ничуть не смущает, он пристально смотрит на меня усталым взглядом. Мне приходится осторожно выбирать слова. – Не… я не обязана ехать и рассказывать всем, кто я. Я хочу просто жить.

Поскольку Птолемус не умеет скрывать эмоции или даже выражать их, иногда он может быть слишком простым. Слишком прямолинейным. Может придавать вещам слишком большое значение.

– Может быть, лет через сто это будет правдой. Такие люди, как ты, будут просто жить. Но сейчас… – он качает головой. – Не знаю.

– Думаю, да. – Это Монфор, невозможная страна. Место, о котором несколько лет назад я и мечтать не могла. Которое так сильно отличается от Норты, Разломов и любой другой реальности, в которую я верила раньше. Красные стоят наравне со всеми нами. У премьера нет причин скрывать, кого он любит. – Я другая, но я не неправа.

Толли наклоняет голову.

– Ты говоришь так, будто речь идет о крови.

– Может быть, это одно и то же, – бормочу я. И снова этот знакомый укол стыда. За мою трусость сейчас, за мою глупость раньше. Раньше, когда я отказывалась понимать, насколько неправильным был порядок вещей в старом мире. – Это все еще тебя беспокоит?

– А тебя? – фыркает мой брат. – Эви, если бы меня что-то беспокоило, я бы уже сказал.

– Я не это имела в виду, – бормочу я, хлопая его по плечу.

Он с легкостью уклоняется от удара.

– Нет, из-за Монфора я больше не беспокоюсь. Непросто заново узнавать, как же устроен мир, – говорит он. – Но я пытаюсь. Я слежу за языком. Молчу. Когда оказываюсь в смешанной компании, чтобы не сказать что-нибудь не то. Но иногда все-таки говорю – даже не подозревая об этом.