Разрушитель небес полностью

Нет, не понимаю. Никогда не слышала упоминаний ни о чем подобном, даже среди самых диких и невероятных слухов у мадам Бордо. Если простолюдины услышат о таком, начнется хаос. Враг – это сам дьявол. Враг – вот кто убивал нас, выгнал с Земли в космос, заставил ютиться на Станции, обрек на изоляцию, страдания и борьбу. Лишь мысль о том, что частица врага находится внутри Разрушителя Небес и остальных боевых жеребцов… Я ведь трогала этот гель. Случайно глотала его. Потела, находясь в нем, блевала в него…

У меня подкашиваются колени. Ракс мгновенно выбрасывает вперед руку, хватает меня за локоть, и, как четыре месяца назад, мое тело предает меня: от этого прикосновения меня словно пронзает током, каждый волосок на коже становится дыбом.

– Э, ты в порядке? Лучше сядь, восемь раундов поединка наверняка тебя измотали.

– Хватит меня лапать!

Я вырываюсь. Долгую минуту я испепеляю его взглядом, стоя у кровати Сэврита, а Ракс смотрит мне куда-то в щеку… и вдруг улыбается.

– Так ты что, правда меня на дух не переносишь?

Подаренный им платок прожигает дыру у меня в кармане. Хватит трястись. Отголосок, эхо – вот что такое этот страх. Сосредоточься. Нельзя показывать ему слабость.

– Эти платки – почему они отпугивают вихри?

Он пожимает плечами:

– Сэв говорил, что они просто приносят удачу, но… я слышал от других наездников, что ткань нарушает целостность синаптического потока в костюме. Этот костюм должен обеспечивать полный контакт с кожей для ментальной связи между тобой и боевым жеребцом, а платок его нарушает. Так ты продолжаешь сознавать самого себя.

На этот раз смысл его слов до меня доходит. Когда я потеряла сознание и видела те воспоминания, только ощущение платка на теле помешало погрузиться в них полностью. Я могла мыслить самостоятельно вместо того, чтобы беспомощно зависать в глубинах чужих воспоминаний, как было во время перезапуска Разрушителя Небес.

Ракс скрещивает руки на внушительной груди:

– Носовые платки сдерживают накапливание. Ну, во всяком случае, насколько могут.

– Накапливание чего?

– Литруа правда тебе не сказал? – Он осуждающе щелкает языком. – Нейрожидкость – она… ну, непростая. Каждый раз, когда ездишь верхом, она накапливается у тебя в организме, пока не достигает критического уровня. И тогда… короче, перегрузка, как у Сэва. Раньше было намного хуже, но теперь костюмы усовершенствовали. Но тут такое дело… пока костюмы не стали лучше, наездникам приходилось самим что-нибудь придумывать, понимаешь? Вот они и нашли этот способ с платком.

Я перевожу взгляд на неподвижно лежащего Сэврита. Знал ли он, стоя рядом со мной у перил на смотровой площадке, что его перегрузка уже близко? И что поединок со мной может стать для него последним?

– У некоторых наездников сопротивляемость накапливанию лучше, чем у других, – вздыхает Ракс. – Но даже с платками, какой бы ни была твоя врожденная сопротивляемость, в итоге это случается с каждым. Если не бросишь верховую езду навсегда.

– С каждым наездником? У всех наступает перегрузка?

Он кивает: таким серьезным я еще никогда его не видела.

– Если не бросишь…

– Я никогда не брошу, – эти слова вырываются у меня сами, словно срабатывает коленный рефлекс, нажимается спусковой крючок. Некоторое время Ракс смотрит на меня, ровный пульс Сэврита прошивает пространство между нами. – Он когда-нибудь очнется?

Ракс сует руки глубоко в карманы:

– Не, это кома. Для таких есть особое отделение – там родные держат их, пока организм не сдается и они не умирают окончательно.

Эти слова он произносит так буднично, точно давно смирился с этой участью. Ничего такого Дравик мне не рассказывал, но мы оба знаем, что долго мне верхом не ездить – самое большее, до финала Кубка Сверхновой. Какую бы дозу я ни набрала за время пребывания в седле, она наверняка будет незначительной по сравнению с теми, кто ездит верхом много лет. Но если говорить о Раксе… Родители посадили его в боевого жеребца еще ребенком, чтобы поднять статус Дома Вельрейдов. Они знали, что его ждет перегрузка. Отец пожертвовал моей матерью и мной, а Раксом пожертвовали его родителя. Во мне нарастает жалость. Но я подавляю ее.

– Значит, скоро и ты кончишь как Сэврит, – говорю я. – Ведь ты так долго ездишь верхом.

Кажется, будто каждый мускул под его красным жакетом напрягается, демонстрируя силу, но в его смехе слышится хрупкость. – Надеюсь, нет.

Он замирает, услышав в коридоре за дверью шаги, похожие на шепот шуршание дорогой ткани и сдерживаемую спешку. До нас доносятся обрывки разговора.

– …точно, доктор? Его жена так мечтала о сыне, а я – о внуке.

– Уверяю вас, герцогиня Фрейниль, ваш сын остается полностью дееспособным. Медсестры позаботятся о нем, и если он потребуется супруге, то будет здесь в ее распоряжении.

Герцогиня Фрейниль – мать Сэврита? А «дееспособный» – это он о чем? Я бросаю взгляд на Ракса, ожидая перевода с благородного на язык простолюдинов, но его лицо остается непроницаемым. Он лишь протягивает руку и касается кровати Сэврита.