– Любопытно, правда? Это единственные контейнеры, которые мне так и не удалось отследить, – они старательно удаляют все упоминания о перевозке именно этих частей тела.
– Что делают с головами?
– По самому вероятному предположению, увозят куда-то под искусственный океан.
– Зачем?
Принц открывает дверь навстречу бледному солнечному свету и витающему в воздухе запаху гари. В моей памяти всплывают нелепые слухи у Бордо о том, что король будто бы скармливает уличных беспризорников чудовищу, которое держат под осью, где живут благородные, – нет, этого не может быть. В самом низу этой оси находится…
А что под ним? Не должно быть ничего особенного – разве что экзотические рыбы и подобное. Зачем нужны головы? Из-за черепов?
– Надеюсь, это послужит напоминанием, Синали.
Напоминанием, что благородные убивают нас. Напоминанием, что они пользуются нашими телами, как трупами скота, как удобрением, как топливом. Напоминанием, что благородные – это благородные, а мы не они. В моей груди вновь разгорается огонь, остывший было пепел вспыхивает, языки лижут ожоги.
– Считайте, что я его получила, ваше высочество.
Ракс вызывает меня по визу. Я не отвечаю.
Автограф Ольрика не смывается с кожи. Зато отскабливается вместе с ней.
Луна поскуливает, в мраморной ванной ей вторит эхо. Я перевязываю кровоточащую рану и беру робопса на руки. Он впервые позволяет мне это, и я уношу его в постель, засыпаю, обняв его ранеными руками, и постепенно металл нагревается от моего тела.
Высокий и тихий голос Разрушителя Небес звучит у меня в голове, напевая знакомую песню – колыбельную, которую пела моя мать. Она сама ее сочинила. Колыбельную, которую боевой жеребец не мог знать, если когда-то не был ею или мной… или не увидел ее в моих воспоминаниях.
Страх пытается вцепиться в меня, но звуки заглушают его.
Tempestās ~ātis,
1. период, момент, промежуток времени
2. буря
Я стою возле погребальной башни в Нижнем районе и смотрю, как никто не сгорает.
Пар от моего дыхания белеет в шипящем углекислом газе, с которым не справляется система вентиляции. Время Зимней Причуды еще не наступило, но она уже близится. Как всегда, пахнет гниющим мусором. Желтым конденсатом покрыты здания и тротуары, он застывает в каждой трещине известковой чешуей. Это и есть дом – гниль, табачные пятна и битое стекло.
Погребальная башня на противоположной стороне улицы высится в окружении неоновых вывесок ломбардов, аптек, парикмахерских и черт знает чего еще, и все они выжидательно зависают в воздухе, вьются, перемигиваются всеми цветами радуги, выпрашивая объедки. А еще выше сменяют одна другую бесчисленные голографические рекламы ховеркаров, чая, систем очищения воды – роскоши, которую никто из живущих здесь никогда не сможет себе позволить. Видео с Кубка Сверхновой крутят безостановочно – в том числе и первый бой Сэврита. И он по-прежнему подмигивает мне.
Ему не дадут упокоиться с миром.
Я стою напротив погребальной башни и смотрю, как заходят и выходят люди в обносках, в слезах, в трауре. Они не знают, что оплакивают пустоту, не знают, что благородные даже в смерти отняли у нас достоинство. Куда увезли тело матери? Может, теперь она цветет в саду у кого-нибудь из благородных? И ей умиляются, ее поливают, срезают и ставят в вазы?
Я сжимаю кулаки, чтобы не видно было, как они дрожат. Мой следующий противник – Ольрик. Он ненавидит меня сильнее, чем ненавидела Ятрис. И учтивости в нем куда меньше. В голове крутятся мысли о базах данных, информация о том, сколько наездников убили друг друга в поединке. Такое редко, но случается. И считается «законным».
Где-то верещит младенец, скрипит вагончик, двигаясь по рельсам подвесной дороги, переплетения которой над моей головой заслоняют свет искусственного солнца. Слышно убаюкивающее гудение вечерни в церкви-развалюхе, отдаленный шум голоэкрана, по которому показывают последние видео с Кубка Сверхновой. Третий поединок Мирей. Она, конечно, выиграла – так изящно, будто станцевала.
Старуха сидит рядом со мной на потертом коврике, перед банками с жареными в масле землекрысами, выставленными на продажу. Зубы у нее желтого цвета от питья охристо-коричневого эля, изготовленного из ее собственной мочи, – зачастую он безопаснее воды из колонки. Может, она знает меня, может, нет, но, так или иначе, она не подает виду, и я тоже. Мы обе смотрим, как погребальная башня изрыгает дым.
Наконец старуха хрипло спрашивает:
– Ну что, дочка, зайдешь?
В урне не осталось ничего от матери, зато есть пять кругов на мраморе стены. Я провожу по визу в сторону старухи, перечисляя ей столько кредов, что хватит заплатить за всех ее жареных землекрыс и прожить еще месяц, и лишь потом отворачиваюсь.
– Пока нет.
