Чудовищным разочарованием. Я на детской площадке. Здесь — игрушечный поезд, подстриженные сады, написанное от руки на английском грозное предупреждение «ТУАЛЕТ НЕ БЕСПЛАТНЫЙ!» Я ожидала увидеть дракона, а встретилась с кошечкой. Это не замок. Это галлюцинация, кусочек Ниццы, оставшейся внизу, занесенный сюда джинном. Так себе награда за проделанный путь наверх. Как вообще все эти неподвижные, сидящие здесь люди, поднялись так высоко? Вершина холма защищена деревьями от ветра и вида на море. Скамейки повернуты вовнутрь, в другую сторону от вида. С тем же успехом мы могли бы быть на земле внизу. Я ищу замок, нахожу несколько разбросанных, вырытых из земли камней, обнесенных забором. Там, где должны были быть стены с бойницами, — белая волна кафе, готовых к ланчу. На скале под рестораном я нахожу местечко с видом. Сажусь и отвинчиваю крышку розе, борюсь с ветром за пластиковый стаканчик. Пытаюсь прикурить сигарету (зачем курить, если нет зависимости? зачем заигрывать, если не всерьез? зачем играть в эти опасные игры?). Прокручиваю колесико, но не могу зажечь, пытаюсь снова, укрываю огонь ладонью, но ветер его задувает. Яростно затягиваюсь, но сигарета гаснет. Кто сказал, что поддаться искушению будет легко? Сдаюсь. Не хочу, чтобы люди в кафе увидели мой провал. Ветер утих, и я думаю попробовать еще раз, вот только где и когда можно курить? На скамейку рядом со мной садится семья с детьми. Точно не здесь и не сейчас. Это должно было меня расслабить — сигарета, бокал вина. Мне должно было быть весело. Ветер подхватывает мой полупустой пластиковый стаканчик, бросает его вниз между перилами. Выглядываю, полупрячась. Он кого-нибудь задел? Беру пачку сигарет и роняю ее, ужаленная предостерегающей фотографией рта, полного черных фортепианных клавиш.
Отсюда нет иного пути, кроме как вниз. Дорога на спуск идет мимо городского кладбища. Ловлю себя на том, что ищу вход. Почему я хочу зайти? Не знаю, почему курица переходит дорогу?[20] Но попасть на кладбище сложно, гораздо сложнее, чем кажется. Ворот нет, его чистая белая стена высится над дорогой, уходит под землю на шесть футов; прохожие — на одном уровне с мертвыми. В конце концов я нахожу дверь, впору для одного тела.
На ступеньках еврейской части кладбища — сгнивший крысиный скелет, хвост до сих пор на месте. Вокруг никого. Кажется неприличным таращиться на эти сегрегированные могилы, скромно повернутые друг к другу, от моря. В протестантской части мне будет комфортнее, их вычурных ангелов я видела за городской стеной: я лучше путешествую по чужой религии. Иду дальше, вниз по холму, и нахожу ворота.
Французские кладбища не похожи на английские. Это не парки, как в Англии. Газонов нет. Отдыхать на могильных плитах неуместно. Они — надгробия навечно, никогда не сотлеют до ландшафта. Английские мертвецы отправляются в землю: кусты и деревья душат их гробы, так повелось с незапамятных времен. Во Франции запрещено всё зеленое. Мое первое французское кладбище меня ошарашило, скрутило, сдавило мне грудь. Мне едва удалось пройти сквозь него: солнце, отскакивающее от белых, как яичная скорлупа, камней, керамические хризантемы, фотографии под стеклом. Чтобы скорбеть, французам нужны поверхности, отражения. Их мертвые никуда не ушли. Здесь нет гниения: их превратили в пластик, мрамор, бронзу. Зак-луч-енные, они ловят свет, и что-то, что от них осталось, поймано, что-то дорогое тем, кто остался. Оно отскакивает от зеркальных поверхностей. Английская плоть — это трава. Но французская плоть неуловима. Испарившаяся, с гремящим естеством, которое ссохлось, попало в ловушку. Тук-тук. Кто там? Есть что живое? Разве что растения в горшках — грубые, блестящие, с темными листьями. Кто станет покупать хризантемы не в сезон (куча мертвых цветов сохнут у ворот, стебли в слизи, их скоро сожгут)? Не видела ничего мертвее французского кладбища.
Горлица на моем пути срывается в небо, ее клекот — треск заводной игрушки.