Разрыв полностью

Почему ты попросил меня раздеться? Я спросила тебя несколько недель спустя.

Зачем ты это сделала?

Я думала, это будет взаимным. Почему ты попросил меня?

Почему бы и нет?

Зеркало отвечает. Видимо, дальше раcспрашивать бессмысленно.

Но мне по-прежнему интересно. Зачем ты раздел меня? Хотел узнать, что у меня внутри? Наготы недостаточно — как бы я выглядела без поверхностей? Бесформенная масса, как потроха, как намотанная на бобину лента? Это правда настоящая я, вот эта куча? Это гора сброшенной одежды или это мои мысли? Я сказала, что согласна раздеться, но кому понравится так выглядеть? Если ты такого мнения о моем уме, тогда, наверное, нет, не согласна. Даже если я согласилась там быть. Я мыслю значит я не даю согласия.

Ты думал, у тебя получится превратить мое тело в ловушку, в кувалду, которой ты сможешь меня раздробить, заставить меня исчезнуть. Ты думал, я белая каменная нимфа из пористого, разъеденного солью бетона. Но я не чувствую себя поверхностью — отделенной от того, что внутри, — телом со съемным духом, с душой, в которую верил только ты. Сидя на кровати, я чувствовала собственную странную сглаженность, свою упругую, цельную необработанную сущность. Выверни меня наизнанку, и я буду выглядеть так же, волшебное резиновое яйцо, lisse[24] и белое. Как фокусник, ты сплющил меня в такой маленький шарик, и я сжалась — я хотела этого сама. Ничего себе! Я была заколдована, заворожена. Я не могла отвести от тебя глаз. Но дело не в магическом даре фокусника: секрет в его реквизите, и фокус в том, что я гибкая, не ломкая — яйцо из магазина приколов, я не раскалываюсь. Я отскакиваю.

Но серьезно… я потянулась к твоей руке, поверхность к поверхности. Ты отстранился. Не вздумай! сказал ты.

Никто из нас так никогда и не вздумал.

И хотя после этого мы переписывались (то есть на конец это не было похоже), той ночью мы видели друг друга в последний раз.

Д. Г. Лоуренс написал рассказ под названием «Не вздумайте!» (с одним из твоих восклицательных знаков). В нем Этель убивает себя, потому что автор подвергает ее насилию, указывает ей на то, что она равна своему телу, она, возомнившая, будто ей хватит ума рассказать историю самой. Этель погребена под слоями рассказчиков-мужчин, один ненадежнее другого, они открещиваются от читателя, перепоручают его кому-то еще. Мы так и не узнáем историю от самой Этель; она ускользает сквозь страницы — как призрак, как воспоминание. Всё это произошло где-то, когда-то. Один рассказчик расспрашивает другого. Родной язык у всех разный. Фокусник-Лоуренс лавирует между своими любовниками, желая убедиться, что мы не вздумаем поставить эти изнасилования на бумаге, эти убийства в прозе ему в вину.

Читать рассказ Лоуренса по-прежнему больно. Не из-за тебя, а потому что я слишком юной сняла его с книжной полки моего отца, в той библиотеке Синей Бороды, полной таинственных историй за авторством мужчин. То есть вот это хорошая литература (конечно — блестящая!! — но чего ради? вопрос, который мы не подумаем задать искусству)? Из нее я узнала, что женщины могут быть убиты, изнасилованы на бумаге, и едва ли что-то о том — почему. Сложная запутанная история о всевозможных причинах ненависти мужчин к женщинам, и за какую ниточку ни потяни, все они ведут к истрепавшимся концам, пока на мгновение не начинает казаться, что мужчины не могут любить иначе и что письмо — это не более чем акт насилия.

Но подождите минуточку: ведь это не я, а ты сказал «Не вздумай!», это ты сказал, что тело еще как отличается от разума, что слова берут верх над плотью. Когда я потянулась к твоей руке, мне не было стыдно, хотя на мгновение стыд повис в воздухе над нами, и я не могла понять, откуда он взялся. Держать тебя в объятиях, подумала я, было бы всё равно, что держаться за тебя, и я могла бы сидеть там бесконечно, лишь бы не прекращать смотреть, лишь бы удерживать тебя взглядом, длить иллюзию. В итоге (мгновение нельзя остановить навечно) я сидела так меньше пяти минут, затем оделась и ушла. Но мне показалось, что я смотрела слишком долго, и стыд, который какое-то время был ничей, блуждал от тебя ко мне. Стыд был твоим с самого начала, и, желая от него освободиться, ты искал во мне его отражение. На следующее утро я хотела умереть, но не долго и не потому, что у меня есть тело, но потому, что мужчина, которого я любила, хотел с его помощью меня уничтожить.