Разрыв полностью

Меня согласились принять друзья друзей — гей-пара на взводе. Завтра они уезжают в отпуск, и планирование, конечно, один большой стресс, но здесь дело в чем-то еще: думая об этом чем-то еще, я радуюсь, что больше не в отношениях. Один немец, другой итальянец. Разумеется, мы должны поужинать в ресторане. Разумеется, не в голландском. Ну разумеется, в корейском. Я устала, но, разумеется, они должны провести мне экскурсию по городу, в котором живут уже много лет. Они говорят, что любят Амстердам и что мне незачем идти в Квартал красных фонарей (безвкусное место) или в центральные туристические районы, где нет ничего аутентичного. Мне незачем идти в удаленные районы города, там не на что смотреть. В современный район на пристани тоже идти не стоит — он уродливый. Куда же тогда? Они называют какой-то малоизвестный сад, магазин дизайнерской мебели около дома Анны Франк (куда мне не стоит идти, если только я не хочу провести пару часов в очереди). Они оба работают в экологическом фонде, один занимается исследованиями, второй — пиаром. Чем занимаюсь я? Кое-как объясняю. Они скептически относятся к моему проекту и моей работе, как мне кажется, по политическим соображениям.

Дома они наливают мне маленький бокал дешевого белого вина, снова закупоривают бутылку. Исследователь куда-то уходит, пиарщик показывает мне свой скетчбук: каналы, цветы в вазах, столики кафе, ветшающие деревенские дома — всё как положено. Он извиняется за столь сильный интерес к чему-то, что, как письмо, как романтика, не имеет прямого отношения к зеленой политике. Но он так любит рисовать. И он сожалеет, что любит это так же, если не больше, чем движение в защиту окружающей среды или пиар. Я хочу спать, но не могу его заткнуть.

Они уезжают еще до завтрака. Пока они снуют туда-сюда мимо моего разложенного дивана, я вжимаюсь в него, притворяюсь спящей. Как только они уходят, встаю, пытаюсь работать, но я слишком долго была в пути. Прогулка до кафе меня взбодрит. Возможно.

Я снова в северной Европе, и здесь холодно. Небо белое. Я вымотана. Мои пальцы бледные, словно восковые. Под правым глазом припухлость. Нахожу кафе, которое мне посоветовали хозяева квартиры. Я не хочу есть. Хочу только иллюзорных вещей, которые мне вредят. Заказываю: горячий шоколад со сливками — mit sahne — нет, это немецкий, но нидерландский почти… по крайней мере, я уехала подальше от латинизмов — да — slagroom. Не нужно жевать, он тает во рту. Я слишком устала, чтобы кусать, и могла бы есть warme chocolademelk met slagroom бесконечно, не наедаясь, не заботясь ни о внутреннем, ни о внешнем. Я даже смогу провернуть волшебный трюк — есть сладкое и не толстеть, — если не буду есть ничего, кроме этого. Но внешность — вопрос второстепенный: чаще всего мне просто больше ничего не надо, я ничего не хочу.

В окне кафе вибрируют и распадаются отраженные цвета, оранжевый и синий, как на ранних кинопленках. Ввожу пароль от вайфая, но интернет не работает. Мне всё равно. Я ничего не замечаю, ничего не пишу, ничего не чувствую. Иду обратно в квартиру и ложусь спать. Полдень.

Просыпаюсь вечером, на улице наконец снова темно. Выхожу из дома. На черных, как сажа, фасадах — обрамленный трехметровыми окнами свет. Это витрины магазинов или чьи-то квартиры? Они выглядят так, будто всё выставленное можно купить: эти диванные подушки, эти книги, эту жизнь. Я только что вышла из точно такой же квартиры. Я туда не вписывалась, оказалась не с той стороны стекла. Иду по Кварталу красных фонарей, куда мне советовали не ходить не потому, что там опасно, а из чувства эстетического отвращения. В хэдшопах толпы людей, а секс-шопы стоят пустыми. Вечер субботы, на улицах полно парней, отмечающих мальчишники. Бродить бродят, но внутрь не заходят. Мужские компании держатся главной улицы. В переулках я натыкаюсь на девушек в окнах — голландки азиатского происхождения, плоть втиснута в тесные платья и узкие витрины. Как манекены.

Прохожу мимо, и это активирует их, будто они — устройства, реагирующие на движение. Несмотря на то, что уже вечер, надеваю солнечные очки, которые остались в кармане после парижского солнца. Мне стыдно, но не за них — за себя. Я хочу, чтобы они знали: я не участвую в этом разглядывании. Проходит мужчина. Одна из девушек стучит по стеклу, подзывает, и внезапно это она снаружи, а он — внутри. Он не заходит. Прозрачный в сексе, непрозрачный в касании, Амстердам — город не прикосновений, а подглядывания.