Даже в мае Амстердам темный и холодный, иногда идет дождь. Я все время внутри, но не чувствую себя как дома. Работаю то в одном кафе, то в другом, расшифровываю свои записи, пытаюсь найти место, в котором мне будет комфортно. Я сижу за столиком в кафе рядом с образом меня, работающей в кафе. Я усердно работаю. Может, это неподходящее кафе, но до чего же быстро я привязываюсь к местам: к тому, где утром пила горячий шоколад, к тому, где я теперь пью пиво (в первом не было мест). Я сижу за столиком внутри, решаю, что мне всё нравится. Из колонок:
Я гуляю. Или скорее хожу туда-сюда, чтобы не замерзнуть, чтобы чем-то себя занять. Кафе здесь такие маленькие, что напоминают гостиные в обычных квартирах, а настоящие гостиные в домах на канале напоминают модные рестораны. В Амстердаме полно магазинов, и в их витринах — между высокими, сияющими, не зашторенными окнами домов — выставлены старинные книги и предметы быта, только-только ставшие антикварными. «Изысканный, но не вычурный: вот какой Амстердам», — сказали мне хозяева квартиры. Иду и вдруг понимаю, что ищу отель, в котором очень много лет назад провела свой медовый уикенд, так сильно тревожась, позволит ли наш скромный бюджет отдохнуть со вкусом. Отель был в меру шикарным: черноликое здание на канале (припоминаю, где именно), но ночевали мы в маленьком голом номере на последнем этаже. Он единственный был нам по карману, однако не сдержал обещания, данного окнами на первом этаже. Отель найти не получается; впрочем, я не слишком стараюсь.
Набредаю на блошиный рынок, и солнце прорывается сквозь низкое плоское облако. Копаясь в горе старых книг, нахожу Домьеровкий комикс девятнадцатого века «Сцены из семейной жизни» — художественный альбом, толстый и увесистый. Слишком дорогой для меня, да и таскать повсюду такую тяжесть я не могу себе позволить.
«Вы замужем?» — спрашивает меня продавец. (Крепкого телосложения, усач лет пятидесяти.)
Замявшись, отвечаю: «Нет».
«Ох уж эти супружеские проблемы, — смеется он. — Как мне это знакомо».
Всё, что тут продается, раньше принадлежало кому-то еще, и призраки бывших владельцев продолжают жить в том, как сношен каблук, как протерлись джинсы, как сносилась и умолкла гравировка на тыльной стороне кольца. Тела, отделенные от тел. Если эти вещи не заполнить чем-то новым, они вернутся, бесформенные, в свои коробки и пролежат там дни, месяцы, может, годы. Зачем покупать подержанное? Прелесть вещей, принадлежавших другим людям, привносит в нашу жизнь — что? — романтику? — придает ей что? — вес?
В покинутых вещах так много человеческого благодаря принадлежности. Очки, заколки, ремни и подтяжки так органично дополняют нас. Они также снабжают нас эмоциями. Во всех предметах содержится обещание, данное без слов. Как и тела во вчерашних витринах секс-шопов, заполняющие собой латексные бюстгальтеры и пластиковые кружева, они наводят на мысли, намекая на обещания плоти. У меня остались воспоминания о тебе, но ничего памятного — подарками мы не обменивались. Все мы нуждаемся в том, чтобы куда-то приземлить желание. Если повезет — отделаемся безделушками, так наши желания будут запросто удовлетворены, одно материальное к другому. Если повезет меньше, оно закрепится в людях или идеях, а затем — в их отсутствии. Но вещи здесь обещают так много — я рада, что, когда между нами все выглядело многообещающе, мы не стали искать в этом опоры (какие они легкие, эти пластиковые тела).
Принц, у меня от вас подарки есть; Я вам давно их возвратить хотела; Примите их, я вас прошу{79}.