Разрыв полностью

Наконец-то мы переспали (в моем сне), и в этом сне я была хозяйкой магазина сладостей. Старинные прилавки из потертой дубовой древесины, ниши оформлены витыми деревянными колоннами. Я ищу конфеты, но их нет, по углам стеллажей одна пыль.

Позади магазина находится спальня — сырая пристройка из оргалита, на двуспальной кровати линялое шенилевое покрывало, тумбочки — тоже деревянные — завалены вещами, пыльные поверхности испещрены кругами — призраками стоявших здесь стаканов: забытый мною шприц, забытый мною использованный презерватив. Пылинки парят в лучах света, который падает из уродливого низкого длинного окна, я хорошо знаю эти современные окна, в них вечно скапливаются сырость и плесень. Мы ложимся в кровать. Ты совершенно не похож на себя. Нас всё время отвлекает кто-то из магазина. Ты слишком быстро кончаешь. И потом уходишь.

После я, пунцовая от смущения, хихикаю с продавщицами. Они знают, что произошло. Они за меня рады. Гордятся мной.

Могу ли я считать это знамением? Сны предсказывают будущее, а те, что не сбываются за короткое время, говорил Артемидор, — грек, живший во втором веке нашей эры и написавший самый ранний дошедший до нас трактат об интерпретациях сновидений, — можно рассматривать как аллегорию, символ. Отдаленное будущее снится только добропорядочным людям, и я уже знаю, что я к ним не отношусь. Впрочем, я не из тех, кто беспокоится о своем душевном состоянии. Сны о сексе, утверждал Артемидор, всегда говорят о чем-то другом, однако, по Фрейду, сны, о чем бы они ни были, практически всегда о сексе. Сновидение, подобно зеркалу, есть полная противоположность реальности — да, оно отражает, но не как фотография. В своих снах я вижу тебя наоборот и, возможно, привыкнув к тебе в таком виде, не узнаю тебя другого, когда мы увидимся в Лондоне.

Я не знаю, что делала весь день. Наверное, ничего. Впрочем, уже вечер. Я запуталась в немецких предлогах времени и места. Помимо nach, которое означает и «в/на», и «после», есть nur («только что» и «лишь») и jetzt («не сейчас»[71], и «уже», и «с этих пор»[72]).

Город — это то, как ты по нему ходишь, но я слишком устала, чтобы включаться в это. Кресла в метро обиты симпатичной вычурной красно-бело-синей тканью. Сиденья блестят, а спинки посерели. Из-за грязи? Они сильнее изношены или менее отполированы, чем сиденья? У меня нет ни малейшего желания в этом разбираться. Я еду на встречу с Т. в ее кафе на одной из модных улиц, где молодые деревья в холодном Берлине только начинают покрываться почками. Т. объясняет, что Берлин становится Берлином в разное время суток. Как и в Лондоне, говорит она, город разделен на несколько часовых поясов. Свой вечер в Лондоне она и ее черные подруги частенько начинали в полночь: встречались в парикмахерской, часа через два были готовы, и когда добирались до клубов, белые ребята уже расходились. Когда-то модным считался Восточный Берлин, говорит Т., но теперь это звание перешло к району, где мы сидим, потому что он мультикультурный. Сегодня не-немцы, «я имею в виду англичан, американцев», продолжает рассказывать Т., хотят жить только здесь.

После ужина с Т. я иду обратно к метро, и в этот час эта улица — типичный Берлин, хотя и совсем не похожа на город при свете дня, который тоже выглядел не менее типично для Берлина. Не верится, что те, кто создает образ уличного Берлина сейчас, — это те же, кто наполняет его в другое время суток, а если это всё же одни и те же люди, то они выглядят иначе. Некоторые люди существуют только в определенные моменты. Например, я. Я качусь по двум временным колеям, проживаю будущее и прошлое одновременно. Я едва существую.

Такая ты туристка, конечно, сказал мне ты.

Продолжил: Англичане за границей…

И еще: Не думал, что ты такая же, как они.