Сколько времени нужно, чтобы узнать город? Понятия не имею, мне теперь всё равно; я не гуляю по Берлину, только по главной улице Кройцберга, к парку, вдоль канала и обратно, перемещаюсь по этой координатной сетке, заключенной со всех сторон в проспекты. Я гуляю с другом, который обращает мое внимание на круглые медные врезки в асфальте — имена евреев, депортированных из этих кварталов. Я больше не замечаю, не хочу узнавать подобные вещи, у меня больше нет такой потребности. У меня нет сил на новые впечатления. Я вымотана.
Но ведь ради этого я и отправилась в путешествие: хотела заполнить себя новизной, чтобы окончательно опустеть, хотела ехать так быстро, чтобы исчезнуть, чтобы увидеть то, что останется. Вот почему я выбрала такой длинный маршрут. И, наконец, я здесь.
На берегу канала год прокручивается в обратном направлении. Такая же погода стояла, когда я уехала из Англии: дождь и холод только-только уступали дорогу весне. Набережные канала снова начинают цвести, запросто, словно пленку перематывают назад. Будто и не было прошедшего месяца, или я вдруг перескочила на одиннадцать спрессованных, компактно сложенных месяцев вперед.
Что мне предъявить в доказательство? Мои карманы набиты крошками и бумажками: чеки, адреса, коды от дверей — заметки, которые обречены на забвение. Телефон ломится от названий вайфай-сетей из баров, хостелов, кафе, библиотек, вокзалов. В сумке всё еще болтается пара монет с того раза, когда мы встречались с тобой в другой стране. Бросаю их в канал. Всё равно они никогда не были твоими — это были мои монеты. В сказках брошенные в реку предметы возвращаются в совершенно ином обличии. Но только если вода проточная. А если стоячая?
В иные дни, когда ее отсутствие особенно тягостно, я вопрошаю карты, и вовсе не по принятым правилам, а по моим собственным…{87}
Здесь, в Берлине, у меня есть друзья: Дж., который показал мне медные таблички по пути за турецкими блинами, Т., у которой тут кафе, и В., которая обещает сделать мне расклад Таро. Мы встречаемся с ней в кафе в полуподвале университета, где она работает. Здесь пусто. Она рассыпает карты по ламинированной поверхности столика, спрашивает, когда у меня день рождения, знаю ли я дату твоего. Я называю.
Вслепую вытаскиваю из колоды шесть карт. В. раскладывает их в форме буквы Н: три для тебя, три для меня, соединенные картой посередине. В. переворачивает карты. На твоей стороне: Искусство, Власть, Принц Кубков («Муза или творец». Спрашиваю: «Ты или я?». «Не знаю», — говорит В.). На моей стороне: Тройка Жезлов (добродетель), Туз Мечей (рассудок), Туз Дисков («Начало, — говорит В., — идущее от физического, материального».).
В центре, связующее звено между тобой и мной, — Влюбленные.
«То есть это про любовь?» «Да, — говорит В., — и не только: это может быть про фантазии, проекции, союз противоположностей».
Я сугубо рациональный человек: верю в знаки, символы, магические знамения. Но почему все хорошие карты выпадают тебе?
Обратно иду через Пренцлауэр-Берг. Пренцлауэр-Берг находился в Восточном Берлине, прямо возле стены, с другой стороны от Кройцберга. Это один из районов, где до сих пор можно увидеть следы от пуль времен холодной войны, разъевшие камень, словно грязь. К северу отсюда расположен парк, названный Мауэрпарком, что переводится просто — Парк Стены — место, где была стена. Ухоженным его не назовешь. Внутри — что-то вроде стадиона, не знаю для чего. Здесь всё еще зима. На лысых газонах пучками торчит трава, земля неровная. Дорожки вьются, хотя кустарников, которые они могли бы овивать, здесь нет. Некоторые тропинки, неофициальные, явно протоптаны людьми, хотя срезать дорогу по ним не получится, потому что они вьются так же, как официальные. Есть тут какая-то скульптура, испещренная граффити: белый медведь — маленький, незаметный, уязвимый в своей белизне, — весь покрыт надписями, глаза обведены бронзой. Люди в этом парке меня пугают, потому что в нем самом есть что-то пугающее, несмотря на то, что здесь много семей с маленькими детьми, несмотря на то, что какая-то женщина между делом демонстрирует дорогую камеру. Холодно, снега нет, но кажется, что он вот-вот пойдет, и неважно, что на дворе май. Небо бесцветное. Люди вокруг пытаются развлекаться.
В самом конце парка — кафе на открытом воздухе, где можно выпить глинтвейн и перекусить, но на улице слишком холодно, и я ищу, где можно сесть в помещении. На ступеньках за парковой оградой, там, где начинается рынок, привычно раскинули свои покрывала люди: пожилые мужчины и женщины с россыпью мелких сломанных предметов, безнадежно выставленных на всеобщее обозрение, белый растаман с коробкой мятых книг в мягких обложках, студентка художественного училища, продающая серьги из ножек маленьких пластиковых кукол, человек пятнадцать с большим зеленым транспарантом и петициями: СПАСЕМ АНГЛИЙСКИЙ ТЕАТР В БЕРЛИНЕ…