Разрыв полностью

Я замечталась в кафе под названием «Ноябрь» в мае. Зачем называть кафе в честь такого месяца? Милая славная берлинская весна: долгие глубокие сумерки, сгущающиеся в четыре часа дня.

Я хочу, чтобы ты вошел сюда сейчас, неожиданно, как в фильме или в спектакле Английского театра. Нет, как в ромкоме. Ты говорил, что мне хочется жить в ромкоме, и действительно, я не знаю больше никого, кто смог бы сыграть такую неправдоподобную, такую нелепую роль, кроме тебя. Но был ли ты в Берлине? «Нет». Почему же? «В девяностых там, должно быть, было весело. Теперь всё иначе». Но откуда тебе знать?

Сколько времени мне нужно, чтобы узнать город? В каждом городе есть улицы, по которым я никогда не пройду. Это нормально. Я от этого устала. Я больше не хочу узнавать города. Я несу нечто, что тянет меня к земле. Это не вещь. Это твое-не-бытие-здесь, и тяжесть его стала давить на меня лишь после того, как ты снова вышел со мной на связь. Я никогда не увижу этот город вместе с тобой, даже не смогу проследить твои маршруты, ведь ты никогда здесь не был. Времени, когда мы могли прогуляться здесь вдвоем, никогда не существовало. Берлин раздражает меня. Куда бы я ни шла, я точно не найду здесь ни тебя, ни воспоминания о тебе.

Помню, однажды ты показывал мне свой город. Привел меня посмотреть на постаменты с известными мужчинами на лошадях. Если два копыта касаются земли, сказал ты, значит, они погибли в бою, если поднято только одно, то они погибли от ранений. Я сказала, что это городская легенда, никакой закономерности нет. Ты, казалось, был уязвлен, уверял меня, что она есть. Ты принялся излагать факты или что-то похожее на факты, — во всяком случае, это была некая информация. Меня удивило, что ты считаешь это важным. Мне такие вещи знать необязательно. Ты спросил, о чем еще мне рассказать, что еще показать, но меня всё это не интересовало. Я приехала, чтобы увидеть тебя, и когда я была с тобой, меня не было больше нигде, даже там, где мы находились.

Ты бегом провел меня по историческому центру, рука под руку, только заходили мы не в музеи, а в торговые центры, не в соборы, а в сетевые кафе. Сидели на скамейках в новых торговых кварталах. Ты сводишь меня куда-нибудь еще, обещал ты: в галерею, где ты однажды видел хорошую выставку, или в клуб, где тебя знают и пропускают на концерты бесплатно, но почему-то мы так никуда и не сходили. Мы шли близко, касаясь, плечом к плечу. Вместе заглядывали в витрины, почти встречаясь лбами. Долго еще? Ты начал говорить о женщинах всё чаще. Все девушки были красивы: официантка, женщина-полицейская, прохожая на противоположной стороне улицы. Тебе не терпелось показать мне каждую из них: продавщицу в киоске с газетами, которую ты увидел за несколько дней до того. Ты уговаривал меня сделать крюк: вдруг она снова там? Когда мы нашли нужный киоск, ее там не было; мы сели на ступеньки неподалеку, я протянула руку и накрутила прядь твоих волос себе на палец. Так, молча, мы просидели, наверное, с минуту. Разумеется, казалось, что дольше, но я умею быть беспощадно точной в своих оценках.

Всегда я приезжала к тебе, ни разу наоборот. Ты отмахнулся от моего города, как от никому не интересного места, а когда я приехала в твой, сказал: «Не надо держать меня за руку, вдруг нас увидят». Увидят что? «Увидят, что я не один». Не думаю, что ты действительно в это верил — в то, что тебя могли увидеть.

Вот козел, морочил тебе голову этой чушью. Как ты могла повестись? Да, как я могла, хотя знала, что ты козел и в то же время не козел, потому что в тебе было еще столько всего другого. Что ж, все мы люди; друг у друга есть только мы, а поскольку мужская агрессия часто была показателем заинтересованности, то — да, повелась, бывает и так. Я слишком устала, мне плевать. Я сижу в этом берлинском кафе, и у меня кончается заряд.

Иду обратно в квартиру и отключаюсь по-настоящему.