Разрыв полностью

Здесь я не хочу ничего узнавать. Здесь мне нечего сказать. Меня высаживают на главной улице в центре Кройцберга, около квартиры подруги моей подруги, в одном из хофов. Все хофы — крепостные дворы с башнями о четырех углах, практически идентичные, над каждым двором один и тот же синий квадрат, который пересекают птицы. Я поднимаюсь на каждую башню — все не те. Звоню подруге, но ее слова подходят под любую башню, под любой двор. Когда я нахожу дорогу, мой телефон почти разряжен. Окна одной из комнат в квартире выходят на улицу, второй — во двор, центрального отопления нет, общий туалет на лестнице. На входе, в простенке между двух комнат стоит огромный и ржавый агрегат — то ли кухонная плита, то ли бойлер. Он не работает. Здесь давно никто не жил. Очень холодно. Я включаю крошечный переносной обогреватель, лежу не смыкая глаз под тонким синтепоновым одеялом, снова встаю, звоню подруге, у нее есть другой приятель, который живет где-то рядом, я могу остановиться у него. Иду в его квартиру, расположенную в совсем другом Берлине, но тоже очень берлинском: в коридоре — андрогинный манекен, на стенах — афиши тридцатых годов. Мне кажется, или у него правда седые усы, а на голове котелок? Он правда хочет поболтать? Наливает мне красное вино, просит взамен то же, чего требовали все люди, у которых я останавливалась — мою историю? Моя история под воздействием вина соскальзывает с языка легко, как по маслу, что удивительно, потому что я очень устала. Сожалею ли я об этой легкости, к которой не стремилась, но пришла? Да, но я не могу с этим ничего поделать. Теперь я рассказчица.

Иду в свободную маленькую спальню с красными стенами, размером лишь чуть больше стоящей в ней продавленной односпальной кровати, и засыпаю. Комната дребезжит всю ночь. Матрас — пружинная сеть. Металлические ставни за окном полностью блокируют свет. Строители будят меня в шесть утра. Я сплю и сплю. Берлин я не вижу.

Мне снится, что у меня дома вечеринка. На ней мои родители (я никогда не устраиваю вечеринки, а они — могут). Они пригласили своих друзей, и некоторые части моего дома раздвинулись, чтобы все смогли поместиться. Уже три-четыре утра, но какие-то дети (кто их позвал на вечеринку?) до сих пор не ложились. В моем сне я всё еще замужем. Мой муж наверху, в спальне. Ситуация выходит из-под контроля. Я должна уложить детей, чтобы успокоить мужа, который считает, что им давно пора спать, но друзья моих родителей всё продолжают прибывать. Я открываю дверь, и там ты. Ты на костылях, на тебе зимнее пальто и шляпа. Выглядишь ужасно. Мы целуемся. Ты не знал, что я всё еще замужем. Мне нужно придумать, где тебя положить, чтобы не помешать детям, мужу, родителям. Я обкладываю тебя одеялами на диване, ложусь рядом. Происходит что-то еще, но теперь уже почти утро. Приходят твои родители и твоя невеста, о которой ты не упоминал и которая кажется мне уродливой и абсолютно на меня не похожей, но я решительно настроена ее полюбить. На ней красное пальто с квадратными плечами и золотыми пуговицами — армейская шинель. У нее короткие светлые волосы, деловая стрижка. Я не могу поверить, что ты хочешь жениться на ком-то вроде нее. Впрочем, это всё объясняет. Твоя семья уходит, и ты вместе с ними. Я знаю, что всё кончено, но меня греет мысль о том, что ни ты, ни моя семья не узнали друг о друге.

Значит ли это, что траур окончен? Я и раньше призывала мертвых в свои сны, чтобы разыграть прощание, прощение, чтобы еще раз прикоснуться или услышать чей-то голос. А может, я просто позволяла им меня посещать.