Свечерело, когда он, никому не сказавшись, даже не предупредив своего друга, Ивана Ивановича Кольцо, оставил стан и отправился в лес по направлению к оврагу. Дремуч, непроходим был лес, запутаться в нем было легко, но Ермаку как будто знакома была дорога, – он смело шел вперед, между тем как темнело все более и более, загорелись звезды, едва мелькавшие сквозь чащу дерев. Несмотря на близкое расстояние, шел он долго.
– Что за дьявольщина! – ворчал он. – Уж не колдовство ли это? Давно бы пора быть в овраге, а он словно убегает от меня.
Наконец он наткнулся на кустарник.
– Ну, должно, это и есть овраг! – промолвил он, начиная осторожно продвигаться вперед, опасаясь слететь вниз.
Цепляясь за ветви, он быстро сошел на дно оврага, по которому протекал ручей, и стал озираться.
Вдали, в глубине оврага, мелькнул тусклый огонек.
«А, вон где приютилась ведьма!» – подумал Ермак, но двинуться с места не смог: ноги не повиновались ему, в сердце закрался невольный страх.
Ермак встревожился, может быть, впервые в жизни. Не раз приходилось ему работать ножом или кистенем, не один десяток свалил он людей с тем, чтобы они никогда более не вставали, и никогда в этих случаях не дрожала его рука, никогда усиленнее не билось сердце, – он был тверд, спокоен, и вдруг теперь что-то закралось к нему в душу, что-то необъяснимое, чего он от самого рождения не чувствовал и не испытывал. Неужели он испугался бабы-старухи, для которой достаточно одного щелчка, чтобы отправить ее туда, откуда никто не приходит? Нет, старухи он не боялся, а вот той чертовщины, с которой так тесно была связана Власьевна, опасался… Наконец он преодолел себя и двинулся по направлению мелькавшего огонька. Идти ему пришлось недолго; он взобрался к лачуге; в ней светился огонек, но отворить дверь он не решался: тревога вновь овладела им. Но его выручила сама Власьевна. Перед ним распахнулась дверь лачуги, и на пороге показалась сгорбленная, одетая в какие-то лохмотья старуха.
– Что ж, добрый молодец, остановился? – спросила она. – Добро пожаловать! – сторонясь и давая дорогу Ермаку, добавила Власьевна.
Тот решительно шагнул вперед и вошел в лачугу. Сняв шапку, он обвел глазами стены: кроме склянок да трав, на полке ничего не было, передний угол был пуст.
– Где ж у тебя, старуха, Божье благословенье? – спросил он Власьевну.
– На что мне оно, молодец, коли Бог отказался теперь от меня! – отвечала колдунья.
Ермак как-то странно взглянул на нее.
– Чего смотришь, аль ты не одного со мной поля ягода, аль в угодники метишь? – продолжала она.
Ермак бросил шапку на стол и, ни слова не говоря, сел на лавку.
– Зачем пожаловал, молодец? Хочешь гадания, что ль? Что ж, старуха разуважит тебя – погадает.
– Затем и пришел! – угрюмо отвечал Ермак.
– Изволь, родимый, изволь!
Пока она готовилась к гаданию, Ермак продолжал оглядывать лачугу. На печке сидел кривой кот и лукаво посматривал на него. Ермак хотел отвести глаза, но не мог, словно взгляд кота приковал его. И вот мерещится Ермаку, что Васька начинает ему подмигивать, строить рожи, наконец, высунув язык, дразнит его. Казак не вытерпел, плюнул и отвернулся; Власьевна взглянула на казака, потом на кота и усмехнулась.
– Брысь, Васенька! – ласково обратилась она к коту.
Тот с мурлыканьем забился в угол печки.
– Ну вот, добрый молодец, и готово все, сейчас я расскажу тебе все, что хочешь! – проговорила Власьевна и начала пристально глядеть в ковш воды.
Ермак не спускал с нее глаз. Прошло несколько минут.
– Сразу, молодец, и не разберешь ничего, – заговорила наконец Власьевна, – все что-то путается.
Потом, обождав несколько времени, она снова заговорила вполголоса:
– Словно Волга-река… да… так, она… знаю ее хорошо. Вот и берега крутые, а вон струги плывут, золота, парчи сколько, а крови, крови… все покойники, а ты, молодец, так и кладешь вокруг себя покойников… Затуманилось… дом боярский… боярышня-то… боярышня красавица какая!.. Ночь… ты бежишь с нею… она тебя целует, обнимает… дочка у нее… и хороша же дочка… гроб… боярышня умерла!
Ермак сурово сдвинул брови, нижняя губа его тряслась.
– Девка ражая, красавица, – продолжала колдунья, – только, молодец, у тебя ворог есть, черный, бородастый, ох, не любит он тебя!.. – проговорила Власьевна и замолчала.
– Что же дальше-то? – угрюмо спросил Ермак.
– Погоди, что-то не разберу! Ну вот, вот, ворог-то твой режет кого-то, в челн вскочил, опять на Волге, с боярином говорит, с боярином стреляется…
– Гляди дальше! – прогремел Ермак, уверенный в правде слов колдуньи.
Власьевна снова начала глядеть в ковш.
– Чудно, – заговорила она, – место совсем не наше, чудное какое: снег да снег, а деревья зеленые, таких деревьев и не видывала я, и народ не наш, все бегут от тебя… да что это? Ты в царском венце… ночь, на тебя нападают… Дальше не скажу! – закончила старуха.
– Говори все!
– Нехорошо, молодец, дальше-то!
– Все равно говори!
– Коли хочешь, твоя воля. Ты в царском венце, – продолжала она, – на тебя ночью напали, на одного, а кругом все мертвые, и ты сложил свою головушку, вот и все.
