Он смотрел на меня. С уважением и болью. «Я спасал этот мир, — произнёс он негромко и грустно. — Мир, в котором рождён. Мир, который люблю, — как и ты любишь свой — ведь иначе б сюда не пришёл. А мне тоже он дорог — мир, движенье которого вдаль я пресёк. Ты же видел портреты, ты ж видел её — не скрывай! — любованье картиной сказало мне всё — и я б очень хотел вас увидеть вдвоём. Ты бы стал моим сыном. Мы б вдвоём — человек, повернувший историю мира, и другой, разгадавший, хотевший ему помешать, а потом отомстить — и сумевший почти! — вместе, глядя на лики ушедших, вспоминали бы их. И дарили почтеньем. В мягком свете ласкающих душу огней — жаль, без пенья цикады. Той, последней, недолго уж жить. Я личинку пронёс через тысячи ли — и забыл уж о ней. Думал, годы назад умерла. Ведь все сроки прошли. И недавно вдруг — чудные звуки. Ожила, превратилась в цикаду. Может, чудо дано для тебя — чтобы смог ты услышать забытое пенье?» …Да, я слышал: обычай такой. Перед казнью — последняя просьба — скажем, чаша вина. Для меня, значит — пенье цикады. Впрочем, в чаше вина не откажет, если я попрошу. Не такой человек, чтобы в ней отказать. А сейчас он и вправду грустил, как и я, — о желанном, почти достижимом — но только «почти». Безнадёжно «почти»! И печально звучали слова: «А рождённого внука назвали б Чжэн Хэ — хоть для местных людей он бы звался иначе. Не великие мы, как те двое. Им дано созидать новый мир. Мне — не дать им разрушить, что есть. Ты не смог им помочь и не смог отомстить. Я, сумевший, сейчас признаю тебя равным себе».
Он хотел видеть сыном меня. А Чжэн Хэ — почитаемый мною Чжэн Хэ — не хотел! И не сын я, не друг для Чжэн Хэ. Но единственный я, кто попытался отмстить. Мстят не только по долгу родства или дружбы. Можно мстить за идею — мстить тому, кто идею убил. Но идея должна быть достойной! Можно мстить не за друга, за брата — за того, кто тебе незнаком, но чьи мысли, творенья иль воля восхищали тебя. Мстить, не следуя долгу родства, а веленьем души. Мстить тому, в чьих друзьях был бы счастлив себя ощутить. А не смог отомстить — так принять от достойного смерть.
Он поднялся, и меч столь же ловко скользнул ему в руку, как недавно мой меч мне в ладонь. Соразмерность во всём: я стремился убить, предварительно им восхитившись — а теперь это делает он. Я смотрел на него, приготовившись к смерти. Взгляд во взгляд — и удар! Блеск сверкающей стали. Вспышка света — и вздох. Мой. Не смешанный с кровью.
Путы жалко свисали вдоль кресла. Я, свободный, стоял перед ним. «Ты решай!» На моём языке были эти слова, и он прямо глядел на меня. Взгляд во взгляд! — и в моём — приказанье идти. Дверь. Портрет — и она заклинала меня и молила: «Прости! Всё, что было — прошло, мы одни лишь с тобой — мы одни — ты, изысканный нежный поэт, ты, создавший меня из лесных мотыльков, из росы на цветах, из зари, из мечты, из души — мы одни, и мир добр, и на крыльях летим мы к себе — к своим душам, вдруг ставшим одной!» И я, кажется, слышал звучанье подков — может, мчалась она на сияющем чудном коне — на коне, что зовётся мечтой? На живом, на реальном коне — по дороге в ночи, озарённая светом луны — она мчалась сюда, чтоб спасти — и спасла бы! — но дверь… Та, во тьму. В месть и смерть. Они ждали за ней — два портрета. Два гиганта, желавших стать всем, только ставших ничем. Ненаписанным словом судьбы. Несвершённой историей мира. И их взгляды втянули меня и его в эту дверь, и закрыв дверь любви, я смотрел в лики мести. Я молил, я просил — но они беспощадно глядели в глаза — и ломали меня — и сильней они были, чем я. Я силён, но они, даже мёртвые, всё же сильней.
Я стоял и смотрел. У него — два меча: мой клинок и его. Хочет, чтобы решила судьба? Поединок?.. Ну что ж. Он, хоть старше меня, но достойный противник — и неведомо, кто победит. Только брошенный на пол клинок зазвенел — его друг, его меч. Может, меч, поразивший Чжэн Хэ! А второй — мой, желающий крови, — нет, не мой — властелина морей! — повернув рукоятью ко мне, он вручил — и я взял. И решать было мне… Если б мне! Ведь клинок, раскаляясь, кричал: «Заруби!», и портреты взывали: «Убей!» И, как смерть, непреклонен их взгляд — общий яростный взгляд — и не выстоять против него… Ну никак! И с надрывом, как будто вот-вот разлетится на мелкие части, всё сильней и сильней стрекотала цикада — то ль его, то ль моя, то ль судьбы!