…Миг забвенья — а, может, не миг? Снова топот копыт — и я всё же заставил себя приподнять тяжелейшие веки — что, пожалуй, не проще, чем небо поднять от земли! Но я поднял-таки. А уже топот ног — и она прибежала — она! Почему, как — не знаю — но всё же — она! И рванулась к отцу. Обняла, зарыдала — и кричал я: «Прости!» Встать не мог — но кричать — на остатке сгорающих сил, на остатке сгорающей жизни — заставляя быстрее сгорать! — всё ж сумел. А она повернулась ко мне: «Я всё знаю. Он сам так хотел. Колебался, боялся — умирать не желает никто — но всегда повторял: „Если будет посланник судьбы, то умру. Заслужил. А не будет — так, значит, простила судьба. Но позволю себе сойти в смерть, только если посланник достоин. И, хоть подвиг — добраться сюда — но ещё испытаю его. Побеседую с ним. И тогда лишь решу“. Я, увидев тебя, поняла: ты — посланник. Достойный его. И скакала, хотела тебя обогнать, и спасти вас обоих — ну хоть как-то спасти! Но твой конь несравненно быстрей моего. И всё поздно. А с тобой — что с тобой? Ты не ранен. Так встань же, ответь!» Я ответил: «Спасибо за то, что пришла. Не судьба нам, увы, не судьба. Да, он сам так хотел — но убит всё же мной. А мне — следом за ним. Принял яд». И добавил, спасая её: «Вот футляр. Брось в огонь. Он опасен для всех». Что я сделал, зачем я сказал! Распахнула футляр — и листок со стихами Ли Бо — у лица. «Брось, не смей!» А она прочитала стихи — выразительно, чудно — и цикада за дверью громким пением вторила ей, и убийственный яд устремлялся с листка — и уже не спасти ничего… А огонь переполз со стола, устремился по тлеющей ткани к портретам на стенах. «Потуши!» Но она усмехнулась: «Зачем?»
Бросив в пламя листок — чтоб не нёс больше смерть никому — подошла, села рядом со мной, обняла: «Мы не муж и жена — но умру я с тобой. Не могила. Огонь. Погребальный костёр». И ладонь невесомо коснулась моей головы… А стихи превращались в огонь и летели, став дымом, в небесную высь, избавляясь от яда, обретая опять чистоту. Обрести бы и мне!
…А багровый язык всё тянулся к Чжэн Хэ. Ближе, ближе — и холст запылал. И непрочный и зыбкий огонь поглощал то, что твёрже и хрупче всего — человечьи величье и память… А ведь можно пока потушить — но пока. Ведь мгновение, два — и неистово вспыхнут портьеры, драпировки на стенах — и тогда уж — погибель всему… И не жалко ни замка, ни чаш, привезённых из нашей страны, ни портретов Чжу Ди и Чжэн Хэ… А вот третий портрет! Чудный образ, который уйдёт — от людей и богов, от Вселенной и царства теней — и от чистых сердец, для которых он мог бы стать светочем в жизни. И цикаду мне жаль. Всё поёт — и не знает: ей тоже сгореть!.. Не замёрзнуть, прожив ещё сколько-то дней, а сгореть. Как же жалко её!.. И не вспомнит о нас перед смертью. А коль вспомнит — с обидой: ведь не дали дожить эти несколько дней!
…А мгновенье прошло, и промчалось второе — и по стенам запрыгали блики, и усилился жар: запылали портьеры. И, наверно, уж пламя лизнуло Чжу Ди. Да, горят уже оба холста — отраженье второго сверкает в стекле. Всё идёт как должно — и моими руками портреты кончают с собой. Ведь исполнена месть — и зачем им теперь здесь висеть? В чуждой, дальней стране, не захваченной ими. И не дал он им вечность, не дал! Я ж исполнил свой долг — и теперь забываю о них.
…Есть лишь я и она — и рука на моей голове… И слабела рука — это действовал яд — но она продолжала ей гладить меня — и слагал я стихи — может, лучшие в жизни — и, не знаю уж как, находил в себе силы читать, и слабеющим ртом доносил до неё плач и ласку души, и она, отзываясь, ласкала меня всё нежней. И смыкались глаза — но не тьма обступала, а свет. Может, пламя костра? Может, пламя любви? И тепло от ладони входило в меня, и мы плыли вдвоём — уж не знаю, в какой океан. И цикада призывнее пела — и сливались с призывом стихи — и она это пела, она! Как принцесса из сказки, превратилась в цикаду — не простую — бессмертную — ту, что возьмёт меня в небо с собой. И берёт, и несёт — и сияние солнца ласкает меня — и, быть может, и впрямь не легенда напиток бессмертья, и не зря я добрался сюда.
Всё началось с зайчика. Маленького и пушистого. Он лежал на снегу и смотрел мне в глаза. Он был снегом. Ну конечно, это я его нарисовал. Зачем? Знаете: солнышко, свежий снежок — так и хочется сделать что-нибудь милое, детское. Вот я и сделал. Славный был зайчик. Попрощался я с ним и пошёл, а он улыбнулся вдогонку.
А дальше — дела. Но мне повезло — их оказалось немного, так что командировка моя превратилась в прогулку по прекрасному зимнему лесу. А в перерывах — дела.
Наутро — снова туда, где мой зайчик. Глядь — а он не один. Рядом — маленький ёжик. И лапка в приветливом жесте: «Будем дружить!» Радость. Словно солнце вливалось мне в душу, словно ёжик был солнцем, согревшим меня, приласкавшим своими лучами.