Ожидание. Странным, неведомым светом наполняло оно комнату. Нет, никто б не почувствовал свет. Но он был. Неощутимый и нежный. Комната ждала. Ждал стул. Как страдало старое деревянное тело его, когда Он обрушивался на него всей тяжестью, не обращая внимания на скрипы и стоны. Но как мечтал он сейчас об этом страдании, об этом тяжёлом давящем теле! Нет, он не будет скрипеть, он сдержит стоны — только приди! Приди скорей! И порой такой силы достигали мечты, что внезапные странные звуки раздавались в густой тишине — хотя что в них странного — просто скрипело рассохшееся дерево. Но не только он ждал. Ждал диван. Тоскливые сны одиночества наваливались на него каждую ночь, и жалобно ныли пружины под ветшающею обивкой. «Дзинь! Дзинь!» — тонкие их голоса отражались от стёкол книжного шкафа, и в беспокойстве просыпались изящные брошюры и толстые, важные тома. Но не было сейчас в них важности. «Возьми нас! — молили листы, рвясь из-под сдавливающих корешков, — коснись — и на крыльях своих мы умчим тебя к чудным мирам! Коснись. Лишь коснись!» Но никто не касался их тел, и, уставши, листы затихали в картонных могилах. «Дзинь! Дзинь!», — звенели пружины, и их звон отражался от старого стакана, и тот печально им вторил. Он ждал — вновь веселая влага наполнит его заблестевшую плоть, снова губы прильнут в поцелуе. Как он помнит и губы, и след — их последний, прощальный, чуть заметный на гладкой поверхности след!.. Да и следа давно уже нет — но есть память — он помнит то место, где родимые губы коснулись его перед тем, как исчезнуть отсюда. Ну а если забыл, если место не то — так ли важно? Ведь главное — помнит… Губы, и след стёрся — и остались ли в мире они? Сколько времени уж пронеслось?.. Кто знает. Давно, давно уже встали часы. Недолго шли они после Его ухода, а потом перестали идти. И время умерло. Да, сменялись дни и ночи — то свет, то тьма всё с бо́льшим трудом проникали сквозь мутнеющие окна. Да, сменялись зимы и вёсны — но кто их считал? Не календарь же, уж который год открытый на одном и том же листке — всё более желтеющем и запылённом… Пыль. Нет, время не умерло. Пыль стала временем, и время обратилось в пыль. Толстым пластом лежала она, и слои пыли, как годовые кольца, отмечали дни и годы. И паутина. Клочья её свисали с потолка, и чёрными глазками поблёскивали из углов притаившиеся пауки.
Утро. Необыкновенным оно было, это утро. Почему — кто знает? Но лишь первый луч солнца коснулся окон, как комната ожила. Ожидание — да, осталось. Но теперь появилась надежда. Откуда? Зачем думать об этом? Да они и не думали. Они ждали, готовились. Он сегодня придёт — да, Он должен прийти — всё говорит об этом — и луч солнца, и пролетающие птицы, и шум машин под окном — всё, всё говорит: «Он придёт. Ожиданье закончится». В каждый звук вслушивались окна, и их стеклянные поверхности передавали вибрацию всем, кто был в комнате, всем, кто ждал. И в хаосе звуков пытались уловить они шум Его шагов. Не скрипел стул, затихли пружины дивана — только бы не пропустить. А звуки били в окна — шум людей и машин, хлопанье дверей и лай собак — всё было — кроме его шагов. Но они ждали, и надежда веяла в воздухе. И пауки уползли в свои щели, и даже слой пыли казался тоньше. Они ждали, а солнце поднималось всё выше — и вот достигло вершины и быстро стало скатываться вниз. Темнело. Но надежда пропитывает комнату, и хотя света становится всё меньше, кажется, что тьма не может ей завладеть. И пауки не осмеливаются вылезать из щелей — лишь осторожно выглядывают. Выжидают.
Звук. Шаги. Они далеко — но это они — Его шаги. Ключ. С трудом входит он в скважину и поворачивается. Как замок ждал этого мига! Страшная боль раздирает его заржавевшее тело, он кричит — скрип замка режет уши — но всё ж — как он счастлив! Дождался. И вот открывается дверь, и Он входит. Это он и не он. Пыль времени покрывает его лицо. Пыль времени покрывает глаза и тело. И все ж это он. Неважно какой — Он! Дождались!
Он зажигает свет. Сколько времени не включали эту лампу! Она светит, светит изо всех сил — но что она может сделать под толстым слоем пыли? Призывно заскрипел стул: «Сядь на меня! Сядь! Скорее!» Звенят пружины дивана. Буквы, кажется, вот-вот сорвутся с книжных строчек и на тоненьких, подламывающихся ножках побегут к нему. И крылья страниц под толстыми переплётами бьются, как бабочки под придавившей рукой: «Ну скорей же прочти нас! Прочти!» И старая плюшевая игрушка, — кто помнит, какой была раньше, какой цвет, какой вид — слишком толстый слой пыли покрывает её, — и она тоже рвётся к нему: «Ну возьми же, погладь, обними, как когда-то! Погладь!»
Но он знает, с какой целью пришёл. Идёт прямо, берётся за ручку шкафа. И как счастлива ручка в объятьях!.. Он открывает дверцу. Да, они там лежат. Так же, как и лежали. И не ждут. Никого. Никогда. Им всё равно. Их хранят и копят, считают и передают — из рук в руки — в мужские и женские, грязные и чистые, потные и дрожащие — а что им за дело до этих рук! Он хватает, считает. «Мало!»